Обыкновенная история в необыкновенной стране - Евгенией Сомов

А где же наш капитан Дашкевич? Кто был этот человек, мы так и не узнали. Он исчез так, как, видимо, и должен был исчезнуть. Уж слишком был он необычен для такого лагеря, как наш. В КГБ таких долго не держали.

Утром как ни в чем не бывало заиграл горн «на развод», из бараков повалили люди выстраиваться у вахты. Наконец, ворота распахнулись, и все возвратилось на круги своя. Ох, победа ли это?

«Если завтра война, если завтра в поход»

Советского школьника еще в тридцатые годы систематически готовили к предстоящей войне. Никто не сомневался, что она придет — доблестная, великая. И вот тогда-то уж весь мир увидит, как сильна советская система и сколько в этой стране героев. Мне часто вспоминалось, как все к этому шло.

Идет урок военного дела. Для нас, учеников, эти уроки были большим развлечением, как бы военной игрой. Учитель, так называемый военрук, добрый малый, почти никогда никого не спрашивает, оценок не ставит, а только сам все показывает и рассказывает. Но сегодня особый урок: у нас гость — участник боев у озера Хасан, командир взвода. Появился он в классе весь сияющий, наголо побритый, в хрустящих сапогах и с двумя красными кубиками на лацканах гимнастерки. Наконец-то настоящий военный, а то наш военрук, хотя тоже в гимнастерке, но уж больно какой-то домашний.

— Мы на границе знали, — начал он, — что самураи уже давно зарились на нашу территорию, и поэтому техника была подтянута к границе заранее. Все началось ночью. Я лежал в дозоре, в то время как с другой стороны реки полетели в воздух осветительные ракеты. А потом смотрим, — ползут они к реке…

Я слушаю его и вспоминаю слова военной песни: «В эту ночь решили самураи перейти границу у реки…».

Образно и складно рассказывает он нам, видно, что возят его из одной школы в другую.

— Вот когда наши бойцы в атаку идут, так с криками «ура», а ведь они, япошки, так совсем по-другому: «банзай — банзай» орут. Смешно, да и только. И штык у них короткий, как ножик, не сравнять с нашим…

И тут он стал вдоль рядов парт ходить и штык японский показывать, и даже в руках подержать давал. Нам с Костей Бешковичем страсть как захотелось именно такой штык иметь дома. Больно уж красивый! Да где его возьмешь?

На военном деле разрешалось садиться в классе, где захочешь и с кем захочешь, например, мальчик с мальчиком. На военном деле к нам, мальчикам, отношение особое, ведь мы будущие воины!

Рассказ закончен. Пошли вопросы.

— А вот вам приходилось ходить в штыковую атаку?

— Да, была и такая задача.

— А куда нужно штыком колоть?

— Да уж лучше всего в грудь его поразить.

Глаза у наших ребят начали нехорошо поблескивать. Наверно, каждый пытается представить, как это штык сквозь грудь проходит, а оттуда кровь фонтаном хлещет.

Нападение Красной армии на японские пограничные войска на озере Хасан и на реке Халхин-Гол было только прелюдией к еще большей военной кампании на Карельском перешейке против Финляндии.

Это было летом 1940 года. Мы жили на даче в деревне Каупиллово, близ станции Лисий Нос на Финском заливе. Наши хозяева дачи, большая семья с детьми, говорили по-русски с еле заметным акцентом. Как оказалось, они происходили от финнов, которые живут на этой земле спокон века. Вдруг однажды мы слышим, что хозяйка громко плачет в своем домике. А через неделю приходит к нам сам хозяин и просит заплатить за дачу вперед: их как финнов всех выселяют.

Рано утром собралось у нас на большом дворе много жителей деревни, и все бабы плачут. В центре две подводы, нагруженные узлами, — все имущество, которое им разрешили взять с собой. На подводах сидят их дети — наши товарищи по играм. И куда их выселяют, одному Богу известно. А главное, за что? За то, что они финны!

Вскоре началась, так называемая финская кампания.

В школе с утра пионерская линейка в большом зале:

— Финская артиллерия обстреляла нашу территорию тяжелыми снарядами, и их войска готовились перейти в наступление по всей границе на Карельском перешейке. Наша Красная армия вынуждена была предпринять контрмеры. Мы будем громить белофиннов на их же территории.

Частичка «бело» добавлялась ко всем, против кого мы начинали агрессию: «белополяки», «белофинны». Вот только «белояпонцы» как-то не получалось.

Жить поначалу нам, детям, стало интереснее: вечером все окна в домах должны быть затемнены черными бумажными шторами, так что на улице по вечерам наступала тьма. В школе стало еще интереснее: всем раздали противогазы, и мы должны были их постоянно носить. Началась подготовка к воздушным налетам вражеской авиации. Сидим, решаем трудную задачу, у меня ничего, конечно, не получается, и вдруг в коридоре начинает выть сирена. Радость избавления!

— Всем встать и взять противогазы! Отряд, построиться!

По строго определенному распорядку класс за классом спускается по лестнице в подвал: там оборудовано бомбоубежище. Сидим там полчаса — противогазы наготове. По сигналу отбоя все в том же порядке возвращаются в класс. Но звонит звонок, теперь уже школьный: урок закончен, и задачу решать до конца не надо.

Однако настоящая потеха началась, когда стали объявлять газовую тревогу.

— Внимание, газовая тревога! Всем надеть противогазы! — командует учитель.

И все ребята в классе превращаются в маленьких слоников с гофрированными хоботками и огромными стеклянными глазами. В таком состоянии спрашивать нас невозможно, и учитель начинает сам что-то нам читать.

Хотя это была и маленькая война, но жизнь при ней стала труднее. Масло и сахар в городе можно получить теперь только по норме. Я впервые увидел желтые и зеленые талончики, по которым няня получала эти продукты.

Зима оказалась очень холодной, морозы до минус 41 градуса. По улицам города проезжали грузовые автомашины с сидящими в них в белых полушубках военными. В конце зимы на улицах уже появились раненые, с обморожениями на лицах, кто без руки, кто без ноги, на костылях. Но война окончена. Мы слышим по радио: «Белый барон Маннергейм сдался, и его укрепленная бетонная линия разрушена, заключен мир. К нам присоединена наша исконная земля — Карельский перешеек». Вместе с нахлынувшими в город военными с фронта пришли и слухи о необыкновенном мужестве и упорстве финнов. О снайперах, привязывавших себя к вершине дерева и стрелявших до последнего патрона, о дерзких ночных атаках финских лыжников. Короче, оказывалось, что не только мы герои, хотя мы и победили, ведь нас было больше.

Бабушка со стороны отца рассказывает, что в районе станции Куоккала, на Карельском перешейке была большая двухэтажная дедушкина дача. Лес на постройку он сушил два года, чтобы крепче был, а проект составил шведский архитектор. Нам не терпелось увидеть эту «нашу дачу». И вот летом мы с двоюродным братом Вовой совершили поездку на велосипедах по захваченной территории Карельского перешейка. Едем вдоль ярко выкрашенных уютных домиков. Они пусты, все население ушло, никто не захотел становиться советским гражданином. В Куоккалла находим и «нашу» огромную дачу с тремя террасами и высокой башней, стоящую в сосновом бору: все оставлено в прекрасном состоянии, а на кафельных печах красуются еще монограммы дедушки. Но обратно эту дачу уже не получишь. Впоследствии в ней расположится детский сад для детей работников обкома партии. Так и стоит этот красивый дом до сих пор, только теперь уже этот поселок не называется Куоккала. Исчезли и все другие исторические названия с Карельского перешейка, такие, как Терриокки, Келломяги, Мустамяги, Оллила.