Позывные дальних глубин - Юрий Баранов

Какое-то время Непрядов оставался в центральном на своём рабочем месте — сидел в кресле, откинувшись на упруго-податливую спинку и держа руки на подлокотниках. Вахта шла как ей и положено, своим чередом и не было необходимости во что-то вмешиваться. Потом Непрядов решил всё же спуститься в каюту.

Оставив за себя Обрезкова, Егор по трапу сошёл на нижнюю палубу. Миновав коридор, по обе стороны которого виднелись плотно затворенные двери кают, он оказался в своём подводном жилище. Первое время Непрядов с непривычки даже терялся здесь — настолько просторно-роскошными представлялись его нынешние командирские апартаменты. Они состояли из рабочего кабинета, совмещённого со спальней и отдельного салона, не говоря уже о собственной душевой. Казалось, номер в иной престижной гостинице выглядел бы куда скромнее и проще. Здесь же глаз радовало изящество отделки каждой детали интерьера. Панели стен раскрашены «под орех», кровать с раздвижным пологом, удобная мягкая мебель, широкий письменный стол. А под ногами мягкий ковёр, гасивший звуки шагов. Хрустальные плафоны и настенные бра изливали интимно-умиротворённый, неяркий свет.

Чая уже не хотелось. Открыв холодильник, Непрядов извлёк из него банку виноградного сока и, вскрыв её, наполнил стакан. Сделал несколько глотков, утоляя жажду. Сок был настолько ледяными и кисловато-терпким, что свело скулы. Но явилось на мгновенье ощущение какого-то давно забытого южного лета, тепла и солнца, чего так всегда недостаёт людям в северных широтах. Вспомнилось, как он когда-то так же вот с удовольствием пил в Севастополе охлаждённое молодо вино, бодрившее его в несносную жару…

Взгляд Егора скользнул по письменному столу, где под плексигласом лежала Катина фотокарточка. И снова пришли воспоминания. Как он жил все эти годы без неё, о чём думал, что чувствовал? Прежнее отчаяние и тупая боль от потери жены как-то незаметно поутихли, растворившись в сутолоке привычных буден. Да только в душе, наверное, на всю оставшуюся жизнь застрял глубоко вколоченный гвоздь осознания случившейся беды, который не под силу было извлечь из Егорова естества ни одному хирургу или знахарю. Порой совершенно неожиданно этот гвоздь начинал так свербить и мучить, что от него не было никакого спасения. Разум снова и снова отказывался верить, что Кати больше нет. Она, вопреки всему, продолжала существовать в его сердце, в его мозгу. И с таким состоянием ничего невозможно было поделать. Особым наслаждением для Егора стало день за днём перебирать в памяти их совместно прожитые годы. Желанным видением Катя являлась к нему из своего небытия всегда молодая, ослепительно красивая, полная женственной грации и очарования, что прежде сводило Егора с ума. Порой он убеждал себя, что нельзя же так безрассудно грезить наяву, так и свихнуться недолго. Да только сердце всё равно было сильнее разума. Егор продолжал любить свою Катю, снова и снова вызывая её в своём воображении на короткие минуты свиданий. В этом теперь было для него утешение и тихая услада в нелёгкой жизни.

Егор не представлял себе, как он теперь мог бы вместо Кати связать свою судьбу с какой-то другой женщиной. Но годы шли, ему было уже за сорок. Кажется, пора бы подумать о том, чтобы не доживать остаток дней в одиночестве. Мало ли встречалось ему привлекательных женщин, которые бросали на него манящие, многообещающие взгляды. Ведь и сам Егор свиду был ещё хоть куда: высок и статен, косая сажень в плечах. И не так уж важно, что виски посеребрило и в глазах нет прежней весёлости. В остальном он всё такой же, каким его знали. Кажется, только мигнуть ему, и любая королева пойдёт за него: как в омут головой бросится, лишь бы вместе быть. Но получалось, никто из них теперь не нужен был усталому мореходу. Когда-то давно он поклялся в верности лишь одной женщине, и эта клятва стала ему будто проклятьем на все оставшиеся дни и ночи его существования. Как ни странно, в глубине души он был даже этому рад и оставался доволен собой, насколько это представлялось возможным в его теперешнем положении.

Только, состояние одиночества у Егора было относительным. Оно скрашивалось постоянным осознанием того, что у него есть сын. Стёпка учился уже на старшем курсе высшего военно-морского училища и готовился, по примеру отца, стать подводником. Однако выбрал он почему-то не штурманский факультет, дабы совсем уж точно следовать по Егоровым стопам, а минно-торпедный. Но и этому было своё, вполне логичное объяснение. Ведь Стёпкин дед, герой-черноморец, тоже начинал свою корабельную службу минёром, прежде чем ему доверили командовать «малым охотником».

И всё же нельзя сказать, что в жизни Егора не было таких искушений, которым ему всегда удавалось бы противостоять…

2

Помнил Непрядов, как три года назад представился ему случай вырваться с Северов в Ригу. А повод для этого был не только для него, но и для всех его однокашников. В тот год исполнялось целых пятнадцать лет, как они окончили училище подплава, свою незабвенную «систему ниппель» и были произведены в лейтенанты. Хотя, само училище к тому времени уже не существовало. По ряду причин оно было расформировано, только это ничего не меняло. Ведь навсегда оставленные стены их «альма матер» по-прежнему неудержимо ностальгически влекли к себе.

В Ригу тогда съехались бывшие курсанты их выпуска. Прибыли все, кто только смог, кому позволила их подводная служба. Некоторые явились прямо с морей, едва сойдя с палубы своего корабля после длительного похода. Иные по счастливому совпадению находились в отпуске. Всего же набралось человек пятьдесят, хотя выпускалось вдвое больше.

Егору повезло, пожалуй, больше, чем его дружкам. Если Вадим Колбенев «выбил» отпуск у начальства всего на пару дней, то Непрядов получил от комбрига «добро» на целую декаду. Благо лодка стояла в планово-предупредительном ремонте, и его присутствия на борту особенно не требовалось. Вполне мог бы поехать вместе с ними и Кузьма Образков, но тому явно не повезло. К нему скопом нагрянули родственники, которых пришлось ублажать. Пришлось Егору с Вадимом отбыть в Ригу вдвоём.

Вновь старинный город очаровал Непрядова. Хоть на время, да вернулось ощущение его безмятежной флотской юности, когда он бродил по узким городским улочкам в бытность свою нахимовцем, а потом и курсантом. Старинные шведские казармы, пороховая башня, бастионная горка — всё будило в нём далекие, милые сердцу воспоминания. И там Катя была рядом с ним. Он представлял её под куполом цирка, как она запомнилась — юную и неотразимую, во всём чарующем блеске своего стремительного воздушного полёта. И больше не было терзавшего душу отчаянья утраты. На смену ему пришла тихая грусть по счастливо прожитым дням.