Шекспир - Игорь Шайтанов

По счету слуги, сообщающего об отъезде этих женихов, так и не рискнувших принять участие в соперничестве и не появившихся на сцене, их — четыре.

Потом появляются еще трое, пытающиеся найти разгадку: два неудачника — принцы Марокканский и Арагонский; и победитель в борьбе за руку Порции — венецианец Бассанио.

Разумеется, Платтер был особенным зрителем — иностранцем! Это, во-первых, обострило его интерес к национальной проблеме, какой она была увидена английским драматургом. Во-вторых, можно предположить, что Платтер далеко не всё воспринимал на слух и отреагировал на то, что было особенно зрелищным. Претенденты на руку Порции, разумеется, блистали разнообразием экзотических костюмов. Но ведь и Шейлок должен был явиться не менее колоритным! Была ли на нем красная шапка, а на его одежде нашивка, необходимая для обитателя венецианского гетто (кстати, само слово появилось именно в Венеции, где евреям для проживания был выделен в 1516 году район заброшенной плавильни, называемый Ghetto)? Первый биограф Шекспира Роу в начале XVIII века говорит о старой традиции исполнять роль Шейлока с накладным носом.

Платтер запомнил другое — основную интригу. На ее фоне история с жестоким залогом — фунт мяса из любой части тела, которого потребует от неплательщика долга Антонио еврей-ростовщик Шейлок, — лишь еще один национальный мотив, пусть самый яркий и развернутый, но встроенный в столь обычную для Шекспира параллельную систему сюжета.

Способ видения, при котором Шейлок — в центре внимания, а все остальное теряется на глубоком заднем плане, — это позднейшее восприятие, оставившее лишь один вопрос, обращенный к пьесе: был ли Шекспир антисемитом? Впрочем, в последние десятилетия зрение опять изменилось и рядом с этим вопросом встал еще один, не менее острый: был ли Шекспир человеком нетрадиционной сексуальной ориентации?

Венецианский купец, подразумеваемый названием, отнюдь не Шейлок. Шейлок — ростовщик, и за это его ненавидит купец-авантюрист Антонио, чьи корабли следуют за первооткрывателями новых земель. Он сам — человек эпохи всемирных географических открытий и первоначального накопления капитала.

Шейлок в этом смысле — из экономического прошлого, из Средневековья. Не то чтобы в Новое время деньги перестали давать в долг, но ростовщичество перестает считаться основным и самым успешным бизнесом. А достойным бизнесом оно не считалось никогда. Для христианина оно просто было под запретом, поскольку дающий деньги в долг под проценты торгует временем, которое принадлежит Богу Воровать у Бога — можно ли помыслить что-либо более ужасное? Это почти как вновь посягнуть на Бога, что могут себе позволить лишь те, кто уже однажды посягнули. Так евреи стали ростовщиками для средневековой Европы. Деньги у них брали, но их самих презирали, как презирает Антонио Шейлока, а за это (точнее — и за это также) Шейлок ненавидит Антонио.

В «Венецианском купце», как в «Ромео и Джульетте», сошлись две эпохи, две морали, только поле их столкновения — не семья и любовь, а бизнес и ненависть. Исход здесь иной, поскольку иной жанр — комедия. В разделе «комедий» «Венецианский купец» помещен в Первом фолио, но ни у издателя кварто, ни у издателя фолио не повернулся язык назвать его прямо — комедией. В кварто сказано: история (historie) венецианского купца, а в фолио — комическая история (comical history).

Пространство комической истории в понимании человека Возрождения — современность. Только почему современность, даже одерживая победу, здесь так печальна? Во всяком случае, печаль — лейтмотив того, чьим именем названа пьеса. Антонио входит с этим словом: «Не знаю, право, что я так печален…» (пер. Т. Щепкиной-Куперник). И в счастливом финале он останется столь же печален и еще более одинок после брака с Порцией единственного человека, который ему дорог, — Бассанио. Здесь-то Шекспир и попал под подозрение по поводу своей сексуальной ориентации.

Однако если оставить в покое три темы, на которых сосредоточилось обсуждение «Венецианского купца»: антисемитизм, гомосексуализм и ранний капитализм, — то что мы имеем в остатке, что позволяет выскочить из накатанной и непозволительно узкой колеи разговора об одной из самых прославленных шекспировских пьес?

Антисемитизм — лишь одна грань параллельного сюжета о людях разных национальностей. Гомосексуализм — игра нашего воображения, а капитализм — реальность, в которой развивается сюжет пьесы, столкнувшей купца и ростовщика в пространстве современности. Наряду с «Виндзорскими насмешницами» и одновременно с ними — это первая шекспировская комедия о современности и ее человеческих проблемах. Таких проблем две — непримиримость людей разных национальностей и печаль отдельно взятого человека, который не понимает, откуда она, эта печаль, свалилась на него.

В сущности, это не две проблемы, а две стороны одной и той же, осознанной именно Шекспиром и впервые с такой проницательной остротой в «Венецианском купце», чтобы с тех пор сопровождать человечество, — проблемы отчуждения.

Эпоха Возрождения была временем борьбы за достоинство личности и осознание ею самой себя. Результат осознания — глубокая печаль, которая в «Венецианском купце» уже проявилась как болезнь, болезнь века — меланхолия.

Шекспировские персонажи еще не вполне овладели этим словом. Комическая миссис Куикли («Виндзорские насмешницы») путается и никак не может подобрать верное слово, чтобы сказать о гневливости доктора Каюса, именуя ее то флегматичностью, то меланхолией («Как бы он вышел из себя <…> такая бы пошла меланхолия»; I, 4). Скоро они вполне освоятся и, во всяком случае, перестанут удивляться тому, почему же они так печальны.

Печаль или меланхолия — естественное состояние мыслящего человека, пока он наедине с собой. Это внутренняя сторона отчуждения. Внешняя ее сторона — война всех против всех, поскольку другой человек — это Другой, непохожий, а если непохожий, то враг. Национальная непохожесть — наиболее наглядный образ этого отчуждения. И в этом ряду еврей — наиболее полное воплощение Другого, символ Другого, понятный в этом качестве каждому елизаветинцу, даже если он никогда в своей жизни не встречал еврея. Еврей — не только человек иной национальности и веры, но он — враг истинной веры и истинного Бога, к тому же как никто другой настаивающий на том, что он — Другой. Вот ответ Шейлока на приглашение христианина за обедом обсудить дело:

Да? Чтобы свинину нюхать? Есть из сосуда, в который ваш пророк-назареянин загнал бесов заклинаниями? Я буду покупать у вас, продавать вам, ходить с вами, говорить с вами и прочее, но не стану с вами ни есть, ни пить, ни молиться… (I, 3).