Вид с дешевых мест (сборник) - Нил Гейман

Супруги заняли денег у друзей и снова отправились на пропускной пункт. На сей раз они дали тому же самому офицеру большую взятку, и он отсалютовал им на прощание. На границе с Иорданией они оказались с пустыми руками.

«Я очень боялась иорданских пограничников, – говорит Яльда. – Я думала, если уж в Сирии военные такие жестокие… Но когда мы перешли, иорданцы стали помогать нам и встречали нас с улыбками». Она рассказывает, как пограничники дали им печенья, воды и одеял – эту гуманитарную помощь поставляет комиссия ООН по делам беженцев. «Когда я добралась до лагеря, у меня было такое чувство, что я снова стала маленькой и вернулась домой, к маме», – говорит Яльда.

До той минуты я и представить себе не мог, чтобы лагерь Азрак мог показаться кому-то родным домом. Он похож на город-призрак. Открылся он в конце апреля, и сейчас в нем проживает около 4000 человек, но вообще этот квадратный участок, застроенный металлическими бараками, способен вместить 130 тысяч временных обитателей. Выглядит он на редкость негостеприимно: единственный признак жизни или хоть какой-то индивидуальности – белье, развешанное на веревках между строениями.

Абу Хани и Яльда получили работу в лагере. Яльда встречает новоприбывших, Абу Хани работает носильщиком (хотя люди знают, что у него больная спина, и не дают ему носить слишком тяжелые вещи). Они пытаются накопить хоть немного денег, чтобы купить новые слуховые аппараты: двое из четверых детей в семье – глухие. Особенно родители волнуются за пятилетнюю дочь: если она слишком долго проходит без слухового аппарата, то может забыть, как говорить даже те слова, которые уже выучила.

Мы идем за водой – наполнить канистры и кувшин. Но вода в резервуарах закончилась. Теперь остается ждать, когда приедут грузовики снабжения. Иордания – четвертая в списке самых засушливых стран мира; воду в лагерь привозят из дальних скважин.

Сирийский кризис – мятеж, переросший в гражданскую войну и превратившийся в кошмар, – породил волну беженцев, как это бывало всегда, со времен первых войн и первых поселений. Люди бросают свои дома (если у них еще остались дома) и бегут куда глаза глядят – лишь бы оказаться в безопасности.

За последние два года Сирию покинуло более двух с половиной миллионов человек, и более шестисот тысяч из них приняла Иордания. Народ и правительство Иордании проявили исключительную щедрость. Сейчас в этой стране проживает шесть миллионов человек: сирийские беженцы составляют десять процентов от всего населения. Это как если бы Британия, например, приняла шесть с половиной миллионов беженцев.

Сирийцы бегут в Иорданию потому, что с этой страной их связывает общий язык, общая культура и, зачастую, родственные узы, а еще – потому, что так исторически сложилось. Иордания издавна принимает беженцев из разных стран – Палестины, Ирака, Кувейта. Некоторые из них потом даже возвращаются домой.

Комиссия ООН по делам беженцев не одобряет лагеря. Деньги, которые тратятся на поддержание инфраструктуры лагерей, эффективнее было направить на прямую поддержку людей, живущих в нормальных домах. Но города и деревни переполнены: каждый день в страну прибывает около тысячи новых беженцев, так что без лагерей не обойтись. Первый из них, лагерь Заатари, пришлось разворачивать в срочном порядке, буквально за две недели. Первоначально он был рассчитан на пять тысяч человек, но сейчас разросся до ста тысяч.

Перед поездкой я пытался представить себе, на что будет похож лагерь беженцев. Наверное, несколько рядов палаток в чистом поле. Точнее, в пыльном поле – ведь лагерь будет в Иордании, а там очень сухо и пыльно. И поле, конечно, будет большое – ведь беженцев много. Но я и представить себе не мог, что увижу целые города. Если Азрак – это город-призрак из одинаковых белых бараков посреди пустыни, залитой кремниевой лавой, то Заатари – хаотичный и действительно очень пыльный город из палаток и маленьких домов-коробок. Все уличные фонари там обвешаны связками проводов: люди воруют электричество, чтобы освещать свои дома, заряжать телефоны и смотреть телевизор. Киллиан Кляйншмидт, представитель комиссии ООН по делам беженцев, то есть, грубо говоря, мэр этого «города» со стотысячным населением, просто смирился с тем, что ему каждый месяц приходят счета на 500 тысяч долларов. Сейчас он занимается установкой щитков на фонари, чтобы доморощенные электрики могли промышлять без риска для жизни, и уговаривает людей следить за тем, чтобы в дождь эти связки проводов не свисали до самой земли. Дома в Заатари часто передвигают с места на место: сооружают тележки из бывших опор заграждения, втаскивают на них дом и катят по улицам, а встречные мальчишки запрыгивают на тележку, чтобы прокатиться, как на ярмарочном поезде.

А я все пытаюсь понять, как так вышло, что я очутился в Иордании. Некоторые вещи случаются как будто сами собой. Я часто ретвитил обращения комиссии ООН по делам беженцев, и кто-то из комиссии это заметил и обратил внимание, что мои ретвиты идут на пользу делу. Мы поговорили, и я поставил у себя линки на их сайты, а прежде чем поставить, почитал, что у них там происходит. Почитав, я спросил, что еще я могу для них сделать, и комиссия предложила мне посетить лагеря. Я согласился.

Коко Кэмпбелл из комиссии ООН по делам беженцев училась в одном классе с модельером Джорджиной Чэпмен. В прошлом году я написал сценарий для короткометражного фильма, который снимала Джорджина. Коко попросила меня выяснить, не захочет ли Джорджина поехать со мной и посмотреть, что происходит в лагерях беженцев и как ведет работу комиссия. Может быть, вместе с ней они организуют информационный проект? Я спросил Джорджину, и она сказала «да». Вместе с ней поехал и ее муж, кинопродюсер Харви Вайнштайн – человек во всех отношениях потрясающий. В Азраке Харви, к удивлению своей группы, посещает беженцев вместе с нами и слушает Абу Хани и Яльду очень внимательно. А потом заявляет представителям комиссии, что желает заплатить за слуховые аппараты для детей, причем немедленно. Ему отвечают, что так дело не пойдет. У них там своя система, и дети обязательно получат аппараты – в свое время.

Каждый раз, как мы идем по лагерю, Джорджину обступают дети. Она улыбается им, а они толпятся вокруг нее, хватают за ноги, тянут к ней руки. «Она как Гамельнский Крысолов», – говорит Харви.

Мы смотрим, как в лагере Заатари люди пытаются строить новую жизнь, хоть сколько-нибудь похожую на нормальную. Там даже появились магазины. В пекарне, стены которой сложены из пустых канистр, а прилавком служит металлический столик на колесах (снабженный зонтиком и ручкой от метлы, за которую его держат, чтобы перекатывать с места на место), мы покупаем пахлаву, вкуснее которой я в жизни не пробовал. Харви выходит на улицу. Я иду за ним и вижу, что он разговорился с какой-то пожилой женщиной – у той погибли сыновья, но она нашла в себе силы добраться до Иордании, чтобы спасти беременную дочь. Мы спрашиваем, кто убил сыновей; она говорит, что не знает.

«Не знаю» – это как рефрен, который мы слышим снова и снова. Но мы продолжаем задавать вопросы, и люди все-таки рассказывают нам, как они очутились в лагерях. Кто разбомбил ваш дом? Кто выстрелил вам в спину, когда вы пытались вытащить детей из-под завала? Кто отрезал голову вашему двоюродному брату? Кто убил вашу семью? Кто застрелил вашего сына? Кто морил вас голодом? Кто стрелял в вас, когда вы вышли из дома? Кто вас избил? Кто сломал вам руку? Люди пожимают плечами. Они не знают. Как сказала Яльда, способов погибнуть слишком много.

Мы возвращаемся в пекарню. Сестра пекаря рассказывает Джорджине, что в Сирии она никак не могла выносить ребенка: несколько раз у нее случался выкидыш во время очередной бомбардировки. Ей двадцать шесть, и она очень красивая. Ходит в розовом шарфе на голове. Уже в лагере муж ушел от нее к другой женщине, которая может родить ему детей. В лагере часто справляют свадьбы. Свадебное платье можно арендовать, но белье для первой брачной ночи приходится покупать новое.

Все, с кем мне удалось поговорить в этих лагерях, рассказывали кошмарные истории. Все эти люди жили в Сирии как в аду. Когда это становилось невыносимым, они бросали свои дома и шли в сторону границы, взяв с собой только что, что могли унести. То есть, как правило, ничего, кроме сменной одежды для детей. И это было путешествие через ад. Они рисковали жизнью ежеминутно – и почитали себя счастливцами, если удавалось добраться до границы живыми.

Я смотрю на лагерь Азрак, готовый принять еще 126 тысяч человек. И все эти люди рано или поздно придут сюда, рискуя жизнью, и принесут с собой еще 126 тысяч кошмарных историй.

Я ловлю себя на том, что не могу больше думать о политических разногласиях, о борцах за свободу, террористах и диктаторах со всеми их армиями. Все, о чем я могу думать, – это о том, как хрупка человеческая цивилизация. Еще совсем недавно все эти беженцы жили такой же обычной жизнью, как мы. Они держали магазинчики, торговали машинами, работали на фермах и на заводах, владели фабриками, продавали страховки. Никто из них не ожидал, что придется бежать, спасая свою жизнь и бросив все нажитое, потому что возвращаться будет некуда. Что придется выбираться из страны под угрозой смерти, переступая через изувеченные трупы тех, кто пытался перейти границу до них, но был схвачен или пал жертвой предательства.