Вид с дешевых мест (сборник) - Нил Гейман

Вот и ведущие церемонии – Стив Мартин и Алек Болдуин. Они выходят, шутят. С точки зрения первого бельэтажа, в тайминг они не укладываются, шутки неуклюжи, а подача совершенно деревянная. Но у меня вообще нет ощущения, что они играют для нас. Я думаю, что, может быть, с телеэкрана оно работает, и посылаю вопрос в Твиттер. Несколько сотен человек тут же сообщают, что по телевизору это выглядит так же скверно, и двадцать – что им все нравится. Я решаю, что вот для этого и нужен Твиттер – составлять тебе компанию, когда ты сидишь в бельэтаже один-одинешенек.

Лучший Анимационный Фильм – вторая номинация вечера. Мои пятнадцать секунд перед камерой на тему «Коралины» пролетают в мгновение ока. Вот, думаю я, самая большая аудитория, которая когда-либо будет у моего выступления.

Выигрывает «Вверх».

Церемония продолжается. Мы в зале не видим, что видят люди дома по телевизору. Где-то внизу, подо мной, Джордж Клуни строит рожи в камеру, но я об этом не знаю. Тина Фей и Роберт Дауни-младший представляют награду за лучший сценарий. Они очень забавные. Я гадаю, сами ли они написали свое выступление.

Во время рекламы гасят свет и играют музыку для свиданий. Роксане ни к чему включать у себя красный фонарь.

Я иду в бар первого бельэтажа. Я голоден и не прочь убить время. Пью виски, заказываю шоколадный брауни, который оказывается размером с мою голову и вообще самый сладкий, что в жизни попадал мне в рот. Им я делюсь.

Люди фланируют вверх и вниз по лестницам.

От виски и сахара систему начинает клинить, я плюю на отпечатанную на билете инструкцию ничего тут не фотографировать и пощу в Твиттер снимок барного меню. Невеста постит мне в ответ послания, уговаривая пойти сфотографировать интерьер дамского туалета (она сама этим занималась на «Золотом глобусе»), но даже в моем затуманенном сахаром мозгу это выглядит никуда не годной идеей. И все же, думаю я, не мешает в следующую рекламную паузу спуститься вниз и поздороваться с Генри Селиком. Я направляюсь к лестнице. Славный молодой человек в костюме спрашивает мой билет. Я предъявляю его и выясняю, что как резидент первого бельэтажа не имею права спускаться вниз и потенциально досаждать персонажам из А-списка.

Я возмущен.

Ну, то есть не совсем возмущен, но мне немного скучно, а внизу у меня друзья.

Я решаю, что надо подговорить обитателей бельэтажа встать единым фронтом и взять лестницы штурмом, как в «Титанике». Да, наверное, нескольких из нас застрелят, но всех все равно не остановишь. Мы сможем обрести свободу! Сможем пить в баре партера, порхать вокруг Харви Вайнштейна…

Кто-то в Твиттере мне говорит, что лифты никто не проверяет. Я подозреваю, что это ловушка, и возвращаюсь к себе на место.

Оказывается, я пропустил трибьют фильмам ужасов.

Рэйчел МакАдамс презентует какую-то награду в своем прекрасном и, ах, таком наступательном платье.

Когда объявляют Лучшего Актера и Лучшую Актрису, целая толпа народу, работавшего с номинантами, принимается рассказывать, какие они замечательные. Я снова думаю, интересно, работает ли это по телевизору. На сцене перед живым залом все выглядит мучительно неуклюже.

Люди под нами клубятся, болтают и милуются все сильнее с каждой рекламной паузой. В бесплотном голосе, увещевающем их срочно вернуться на свои места, слышны нотки паники.

Человек в баре, живо напомнивший мне Шона Пенна, оказывается действительно Шоном Пенном. Стоячая овация в честь Джеффа Бриджеса докатывается до самого верхнего бельэтажа. Стоячая овация в честь Сандры Буллок докатывается только до первых рядов нашего яруса и там глохнет. Стоячая овация в честь Кэтрин Бигелоу покрывает весь зал, кроме – по какой-то непонятной причине – верхнего правого угла первого яруса, где сижу я. Этот угол остается сидеть и вежливо хлопает.

Вечер постепенно нагнетается до крещендо, а потом Том Хэнкс выходит на сцену и сообщает безо всякого нагнетания (если исключить месяцы промо-кампании для «На ваш суд»), что, кстати говоря, «Повелитель бури» получил Лучший Фильм Года, так что всем до свидания. И нас, наконец, выпускают.

Два эскалатора вверх, на Губернаторский бал. Я сижу и болтаю с Майклом Шином (который взял с собой одиннадцатилетнюю дочку Лили) о том, как мы ужинали суши два дня назад, и ужин закончился полицейским налетом. Почему – нам до сих пор неизвестно. (На следующее утро эта история сделала передовицу «Нью-Йорк Таймс»: оказывается, они там подавали незаконное китовое мясо.)

Я встречаю Генри Селика: кажется, он испытывает большое облегчение, что сезон наград уже закончился и можно жить дальше нормальной жизнью.

У меня такое впечатление, что я незаметным сомнамбулой проскользнул через один из самых меланхоличных дней своей жизни. Вечером после церемонии намечаются всякие гламурные вечеринки, но я ни на одну из них не иду, предпочтя посидеть в лобби отеля со старыми друзьями. Разговариваем мы об «Оскаре».

На следующее утро последняя полоса оскаровского приложения к «Эл-Эй Таймс» поместила огромную панорамную фотографию красного ковра. К своему удивлению, я обнаруживаю по центру первого плана себя: я с интересом таращусь на шлейф прекрасного акварельного платья Рэйчел МакАдамс на предмет отпечатков ботинок.

Впервые опубликовано 25 марта 2010 года в «Гардиан» под заголовком «Ничей путеводитель по „Оскарам“».

Здесь я восстановил оригинальное название. Речь там идет не о том, как быть никем, а о том, как выходить в свет, когда лучше было бы сидеть дома и грустить.

Кто я такой?

Отличный и вполне законный вопрос – он преследовал меня еще в глубоком детстве. Я таращился в зеркало в ванной и изо всех сил пытался себе на него ответить, выманивая информацию у отражения, надеясь хоть на какую-то подсказку. Физиономия глядела на меня из зеркальной рамы; стеклянная полка с зубными щетками внизу, стена в кафельной плитке и заиндевелое окно за спиной. У меня были слишком короткие черные волосы; одно ухо, торчавшее перпендикулярно голове, и другое – не торчавшее; орехового цвета глаза, красные губы и россыпь веснушек на носу.

Я упорно пялился в зеркало, недоумевая, кто же я на самом деле такой и какова природа отношений между тем, кем я себя считал, кем на самом деле был и вот этим вот лицом, которое пялится на меня из зеркала в ответ. Я знал, что это лицо – не я. Если со мной случится нечто ужасное, типа прямого попадания фейерверка в голову, если я потеряю лицо и проведу остаток жизни в бинтах, как мумия из страшного фильма, я все равно останусь собой, правда? Ответа я так и не нашел, по крайней мере, такого, что полностью бы меня устроил. Но вопрос задавать не перестал. Наверное, задаю до сих пор.

Это был первый вопрос. Ответить на второй оказалось еще труднее. Вот он: кто мы такие?

Чтобы отыскать ответ, я полез в альбом с семейными фотографиями. Снимки, черно-белые поначалу и цветные в следующих томах, были аккуратно вставлены в картонные уголки; рукописные комментарии под каждым извещали, кто на нем изображен и где и когда сделали фотографию. Каждую страницу укрывала полупрозрачная калька. В этих альбомах было нечто до невозможности формальное. Нам никогда не давали играть с ними без присмотра или паче чаяния вытаскивать из них картинки. Когда приходило время, взрослые извлекали альбомы с верхних полок темных шкафов и сразу же убирали, как только мы их посмотрим. Это все было совершенно не для игры.

Вот кто мы такие, говорили нам альбомы, и вот какую историю мы сами себе рассказываем.

Там были давно умершие, очень серьезные люди в неудобных одеждах, сплошь черно-белые. Были живые – настолько моложе теперешних, что казались совсем другими: старики тогда были совсем юны, носили скверно сидящие костюмы и позировали в странных местах, которые мы едва могли себе вообразить. Строгие и скованные, на нас глядели бабушки с дедушками, прабабушки с прадедушками, тети и дяди – на свадьбах и помолвках, в серебре и сепии, черные и серые… С течением времени люди и позы постепенно обретали цвет и непринужденность. Моментальные снимки, праздничные снимки и – гляди-гляди! – вон уже знакомые обои и гордые бабушка и дедушка держат на руках младенца, и это – ты сам. И вот ты снова там, в «тогда», размышляешь о детстве и об окружавших тебя людях, и о мире, из которого ты вышел. Потом ты закрываешь альбом и возвращаешься в свою жизнь, с новой уверенностью в себе, вновь ощутив свой контекст. Лица предков и любимых обладают этим свойством: они вписывают нас в контекст, сообщают нам, кто мы такие.

Я годами полагал, что уже был в Национальной портретной галерее – потому что в Национальной галерее точно был. Там же, в конце концов, были портреты на стенах, так? Только уже в совсем взрослом возрасте я вступил в лабиринт коридоров и залов Национальной портретной галереи и осознал, что нет, я тут никогда не был. Смятение от этой мысли быстро сменилось восторгом. Я ужасно обрадовался, что меня сюда не водили еще ребенком: я бы все равно не понял, кто все эти люди – ну, за исключением парочки королей и еще, возможно, Шекспира и Диккенса. А сейчас я будто получил целый альбом с фотографиями семьи, которую очень хорошо знал.