Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

певец тренькал на гитаре. Пронесли мимо звезду коммерческого радио. Увидел я и любовника девушки, за которой я тогда ухаживал. По нему как мухи ползали две малолетние барышни. Человек этот, не узнав, сказал мне в спину:

— А трость у вас специально или так?..

Я медленно повернул голову. Этому я научился у своего спарринг-партнёра, короткошеего восточного человека. Он поворачивал голову мелкими рывками, как варан. Производило это весьма устрашающее впечатление. Когда источник голоса попал, наконец, в поле моего зрения, я увидел, что лавка пуста. Никого не было. Я вернулся через три вагона на лавку к старичкам, и сказал значительно:

— Не умеет молодёжь пить, а эти… Эти, может быть, ещё из лучших — но из поколения травы и порошка.

Мы снова достали стаканы, и я продолжил мрачно:

— А ведь, спустя тридцать лет, поедет какой-нибудь поезд в Волоколамск, и будут в нём потасканные люди вспоминать про анашу, будут катать глаза под лоб и спорить о цене корабля, будут бормотать о былом в неведомые телекамеры. Мы, поди, не увидим этого безобразия.

И мои спутники, глотнув и занюхав, радостно закивали головами — да, да, не увидим. Человек в странном воротничке, медонский священник незримо присутствовал среди нас.

Но в этот раз всё обошлось без происшествий, и мы сошли на дальней станции, начав движение к автомобилю Елпидифора Сергеевича. Автомобиль этот выглядел изрядно обсосанным и помятым, а стоял у самых ворот лесопилки, торчавшей на холме как церковь.

Извините, если кого обидел.

24 марта 2009

История про шифтеров V

Лесопилка — это, впрочем, было одно название. На холме стоял склад с маленькой пилорамой, оцилиндровочным станком и ещё чем-то, что нам было неведомо. Чинить вызвали только пилораму и цилиндровщик, а до остального нам дела не было.

Обстановка мне сразу не понравилась. Хозяйничал тут какой-то странный господин, похожий на абрека. Я таких всегда опасался — переломит пилу или выломает зубья на диске — так выведет он тебя к оврагу, достанет из газырей один патрон, и всяко прекратит твою жизнь лесопильщика. И что самое обидное, обнимешь ты мёрзлую землю не в бою, где-нибудь в горах, а на унылой подмосковной помойке.

Да и рабочие тут были неказисты — всё дети степей, а то и пустынь.

Синдерюшкин полез смотреть привод цилиндровочного станка, а я пошёл к пилораме.

Дело оказалось проще, чем я думал. Наши восточные братья не доливали масла. Отчего-то большая часть поломок случается из-за того, что нарушаются все известные правила. Оттого их стали писать не только в бумагах, а гравировать на табличках, привинченных к станине. Но я думаю, что если бы они были подсвечены электрическими лампочками, их всё равно бы нарушали. Вот охота им гнать не пятнадцать кубов за смену, двадцать гнать, так увеличат они скорость распила, да и дело с концом. А биение дисков для наших степных друзей, что для меня ржание лошади — не поймёшь, что означает. Или там идёт суппорт рывками — что ему до этого?

Один их восточных людей сидел рядом и смотрел, не мигая.

— Масло давно меняли? — спросил я.

Он не ответил, и продолжал смотреть на меня, не изменившись в лице. Так, наверное, глядел Тамерлан на умирающих воинов под ногами своего коня.

— Масло, чудило, давно менял? У тебя суппорт дергает, неравномерно ползёт, видишь?

Он опять не ответил.

Подивился я этому человеку и пошёл к абреку объяснять, что случилось у них с поперечной распиловкой.

В перерыве несложной, но грязной работы мы с Синдерюшкиным принялись молча курить под пожарным щитом. Я чуть не задремал, и вдруг вспомнил давний год, последний год Советской власти.

Тогда я проснулся в чужом городе и долго, не вставая с гостиничной кровати, смотрел, как над маленькими домиками висят однообразные тучи. Вода поливала венгерские и чешские могилы на кладбище, зелёный танк у его входа и бесконечные черепичные крыши. На кладбище, под огромной плитой, с бетонной плакальщицей в головах, лежал мой дед. Его лицо на жёлтом эмалевом овале было втиснуто под серую цементную руку. В больнице для престарелых на другом краю города, за рекой, умирала его жена.

Напротив меня, под рваным гостиничным одеялом лежал пятидесятилетний больной человек. Мой отец.

Он всхрапывал во сне, перекладывал по подушке голову. Дождь не прекращался, новые облака набирались силой и сползали по склонам в долину, чтобы мочить брусчатку и жёлто-сине-серебряные флаги. Люди нигде не было, они, думал я, спят и стонут во сне, мешая мне думать. Кто они? Вот мой отец. Я продолжу жизнь под его именем. Кто он?

Всё начинается с уважения. Накануне вечером мой гостиничный приятель по курилке, наклоняясь к уху вместе со стаканом, булькал через него:

— Я расскажу тебе бразильскую историю о Педро Пройдохе. Дело было вот в чём: сначала Педро остался без отца, а в скором времени умерла у него и мать. Этот Педро, из страны, где так много педров и это слово не носит фривольного для русского уха значения, горько плакал над материнским трупом. Но пройдоха, а он был настоящим пройдохой, даже — Пройдохой, превратив ремесло в прозвище, остается пройдохой. Он взял труп и спрятал в траве возле фруктового сада. Что до хозяина сада, то он был человек богатый и жестокий и недавно купил свору свирепых охранных собак. Слушай меня внимательно — как только наступила ночь, Пройдоха взял тело матери и перекинул его через садовую ограду. Собаки залаяли, кинулись на мертвую старуху и стали рвать ее зубами. А Педро принялся кричать и звать на помощь. Прибежал хозяин, и Педро-пройдоха стал кричать ещё пуще — о том, что его ни в чём не повинную мать растерзали собаки. Хозяин сада, перепугавшись, заплатил Педро-пройдохе, чтобы он не поднимал шума, и похоронил старушку за свой счёт. Так вот, молодой мой сосед, мы живём во время сдвига эпох, поэтому и ты, и другие многое скоро кинут через садовую ограду… Ну всё, иди к своему отцу.

Этот случайный собеседник (а все настоящие собеседники — случайные), этот неизвестный, трёпаный жизнью человек, чем-то похожий в своей чёрной майке с капюшоном был похож на Рабле. Он смотрел мне в спину, пока я уходил из бара в советском стиле с обязательной гуцульской чеканкой. Он смотрел на меня, а коктейль жил своей жизнью в его стакане, булькал, пузырился и смешивался.

Сигаретный дым провожал меня по длинному и сырому коридору.

Отец мой любил Рабле,