Николай II (Том II) - А. Сахаров (редактор)

Здесь истово молились в первый день по приезде в часовне при входе на Красную площадь, у Иверской Божьей Матери, Небесной Покровительницы России. Утром следующего дня был Большой Императорский выход в Кремлёвский Успенский собор.

Десятки тысяч москвичей собрались на тесных площадях Кремля под благовест всех московских сорока сороков церквей. Пели гимн и молитвы, пока в главном кремлёвском храме не началось богослужение.

В двух шагах за спиной Александры стояла её сестра, великая княгиня Елизавета Фёдоровна. В Москве считали своей и особенно любили эту великую княгиню, муж которой был разорван бомбой Каляева почти на её глазах, а она, в смирении перед Господом нашим, простила его и была готова на коленях просить у Государя помилования для него, если бы убийца её мужа написал хотя бы собственноручную строку об этом… Но тщетно! Террорист был столь одержим дьявольской гордыней, что отверг даже само предположение о помиловании…

Теперь великая княгиня Елизавета Фёдоровна тоже возносила свою молитву Богу. После трагической кульминации в её жизни Элла сменила парадные платья супруги московского генерал-губернатора на полумонашескую одежду настоятельницы Марфо-Мариинской обители, которую построила в Москве. Рисунки облачения сестёр и настоятельницы были сделаны по просьбе Эллы знаменитым московским художником Нестеровым. И никто из женской части Дома Романовых не выглядел столь элегантно и благолепно, как сестра Государыни, Елизавета Фёдоровна. Здесь, в Успенском соборе, на фоне золота мундиров и риз, она была центром внимания, – в сером полумонашеском платье благородных линий, начертанных рукой талантливого живописца, с белым воротником и отороченным белым шёлком капюшоном. Белый шёлк у румяного лица очень молодил Эллу, сохранившую в своей вдовьей жизни и к пятидесяти годам стройную фигуру, угадывавшуюся под складками её полумонашеского одеяния…

Александра и её дочери были в скромных белых платьях. Их лёгкие белые шляпы с широкими полями чуть трепетали от сквозняка. Гремел бас диакона, ангельски пел церковный хор. К концу молебна, когда из врат собора должен был показаться Государь, толпа на кремлёвских площадях опустилась на колени. «Совсем как на Дворцовой площади в день объявления манифеста, во время нашего появления на балконе…» – подумала Александра, и волна горячей благодарности русскому народу за его патриотический подъём затопила её грудь.

Николай, который во многие свои приезды в первопрестольную часто бывал и молился в Архангельском соборе, теперь по-новому увидел и прочувствовал всю «портретную» галерею нижнего яруса фресок с его московскими предками. Деяния этих людей, освобождавших свою страну от татаро-монгольского ига, тевтонских псов рыцарей, польских и шведских интервентов, будоражили его кровь, звали на героические подвиги…

Разумеется, Николай не мог изменить своему правилу регулярных встреч с полками, военно-учебными заведениями и офицерством. Где бы в своей империи он ни бывал, всюду он устраивал смотры воинским частям, сиживал с дорогим ему офицерством за столом в Офицерских собраниях, вручал заслуженные награды и производил в следующие чины. Он привык держать руку на пульсе армии, и армия отвечала ему любовью на любовь. Он чувствовал обожание солдат, верил офицерам и генералам больше, чем любым сановникам и чиновничеству. В Москве он сделал смотр военным Александровскому и Алексеевскому, а также Тверскому кавалерийскому училищам, принял парад так называемых «потешных», то есть малолетних школьников-«солдат»…

Зато следующий день был снова посвящён молитве и богоугодным делам. После завтрака поехали в дом Купеческой управы, в котором теперь был создан главный склад лекарств и белья для раненых во всех лазаретах Москвы. Дневной чай пили в обители Эллы, предварительно осмотрев её и восхитившись тем, что сумела создать здесь, в Замоскворечье, для больных жителей Москвы, а теперь и для раненых воинов любимая старшая сестра царицы. Но уютные палаты в Марфо-Мариинской обители пока пустовали, и, чтобы увидеть первых раненых воинов в Москве и поговорить с ними, Семья посетила огромный комплекс зданий больничного городка на Ходынке, подаренный городу и содержащийся купеческим семейством Солдатенковых.

Аликс внимательно вникала во все тонкости организации помощи раненым в Москве. Она ещё больше укрепилась в своём намерении пройти фельдшерские курсы и стать настоящей сестрой милосердия. Она ждала только возвращения в Царское Село, чтобы приступить вместе с Ольгой, Татьяной и Аней Вырубовой к регулярным занятиям по военно-фельдшерскому делу у заведовавшей царскосельским госпиталем профессора медицины, хирурга княжны Гедройц. Оставалось всего два дня, из которых один был посвящён молебну в святом для всех православных месте – у раки преподобного Сергия в Троице-Сергиевской лавре, старинном монастыре на север от Москвы, откуда во дни суровых испытаний России всегда изливалась благодать Божья на православное воинство…

С просветлёнными душами возвратилась Семья в столицу на Неве. Сразу же царица проявила кипучую деятельность. С самого раннего утра, после ежедневной краткой молитвы у чудотворного образа в церкви Знаменья, Александра, Ольга, Татьяна и Аня отправлялись на занятия к княжне Гедройц в госпиталь. Два часа в день занимались они по полному фельдшерскому курсу, дополнительно к нему изучали анатомию и физиологию, а затем по нескольку часов шла их практика на рабочих местах рядовых хирургических сестёр.

В первые дни работы в госпитале царица, её дочери и Подруга безумно страдали от жуткой смеси запахов хлороформа, гнойных и гангренозных ран, пролежней и разлагающейся человеческой плоти, йода и мазей. Привыкшие к изысканным духам Коти и дворцовым ароматам, эти женщины и девочки с трудом подавляли у себя позывы на тошноту, попадая в операционные палаты. Но огромная и искренняя любовь, сострадание к несчастным людям, у которых врачи ампутировали ноги, руки, вскрывали страшные раны при несовершенном наркозе, в то время как сёстры милосердия Александра, Ольга, Татьяна и Анна подавали хирургам стерилизованные инструменты, бинты, вату, уносили окровавленные ампутированные конечности и вырезанные гангренозные или залитые гноем куски человеческих тел, закалили их чувства, превозмогли желание бросить всё и уйти от этого ужаса в уютный салон на мягкую кушетку.

Государыня обнаружила в себе не только душевную склонность к профессии сестры милосердия, но и выдающиеся административные способности. Она организовала в Царском Селе и дотошно руководила особым эвакуационным пунктом, в который входило 85 лазаретов и госпиталей, открытых во дворцах Красного и Царского Села, Павловска, Петергофа, Гатчины и их округе – Саблине, Луге и других местах. Этот образцовый эвакопункт обслуживали 20 санитарных поездов Её имени и имени Дочерей царя, санитарные автомобили, в которые были превращены многие моторы собственного царского гаража…

Александру радовало, что её примеру последовал высший свет. Великие княгини и известные дамы быстро сделали своей модой оборудование санитарных поездов и посылку их на фронты, посещение госпиталей в элегантных серых платьях с белыми косынками, украшенными красными крестами… Они приносили раненым воинам расшитые кисеты и другие мелкие подарки, жалостливо щебетали в госпитальных палатах, жеманно закатывая глаза и любуясь сами собой. Иногда жертвовали большие деньги на содержание лазаретов, приобретение белья, медикаментов…

Но были и исключения из этого соревнования дамского тщеславия. Среди них – великая княгиня Мария Павловна Младшая. Она, так же как и Александра Фёдоровна, бросила петербургский комфорт и патриотическую болтовню в салонах, открыла на свои средства госпиталь во Пскове и самозабвенно отдалась работе в нём в качестве сиделки. Государыня очень одобряла Мари и даже просила Ники наградить её военным орденом…

Но только Императрица, две старшие великие княжны и фрейлина Вырубова окончили настоящие фельдшерские курсы, получили из рук профессора княжны Гедройц, ворчливой и вечно недовольной старой девы, красные кресты и аттестаты на звание сестёр милосердия военного времени и, без всяких скидок на высокий сан, влились в персонал госпиталя, оборудованного Государыней в Фёдоровском городке Царского Села…

Высший свет Петербурга и Москвы, хотя и сделал модой то, что царица и её Дочери совершали от души, всё-таки нашёл повод бросить камень в не любимую им Александру Фёдоровну. В салоне Марии Павловны Старшей, обожавшей показываться на публике во время прибытия в Питер санитарных поездов или фотографироваться с британским послом сэром Бьюкененом в благотворительном госпитале, открытом в столице на Неве её друзьями из высших сфер Англии, выражали недовольство каждым шагом молодой Государыни. Острое чувство зависти к душевной щедрости царицы, видимой теперь всеми, сжигало Михень и Даки. Виктория Мелита, продолжавшая люто ненавидеть Александру, так же как и её свекровь, однажды во время ужина для широкого круга приглашённых, когда кто-то из неопытных гостей осмелился за столом одобрительно высказаться о тяжкой ноше царицы в госпитале, бестактно перебила простофилю и сварливым голосом, так подходящим к угловатым чертам её лица, заявила: