Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

но руки были свободны, а взгляд тверд. Он даже улыбнулся музыкантам и любезно похвалил их за игру. Но вдруг он увидел виселицу и телегу, которую поставили под ней вместо эшафота. Англичанин немного опустил голову, гневно топнул ногой, прикусил нижнюю губу, можно было услышать его вздох:

— Неужели я должен так умереть?

Но это была лишь минутная слабость. Майор взял себя в руки, уверенно подошел к телеге, забрался на нее без посторонней помощи, но не смог сдержать гримасу отвращения, очутившись перед палачом с черной повязкой на лице. Он повернулся спиной к нему и к петле, встал, уперев руки в бока, и посмотрел на стражу. Его взгляд встретился со взглядом Жиля, и он приветствовал юношу кивком головы и легкой улыбкой. Сопровождавший осужденного офицер вскочил на лошадь и твердо объявил:

— Майор Андре, если вы хотите что-то сказать, говорите, потому что вам недолго осталось жить!

Осужденный пожал плечами.

— Я нахожу справедливым приговор, но не способ казни. Я прошу вас, господа, быть свидетелями того, что я умираю, как подобает офицеру и дворянину.

В этот момент палач хотел надеть ему на шею петлю. Андре оттолкнул его, сказав, что у того грязные руки, взял веревку, надел петлю на шею и недрогнувшей рукой затянул ее. Затем вытащил платок и протянул его палачу, чтобы тот связал ему за спиной руки. Потом вытащил еще один — завязать глаза.

И снова забили в барабаны. Офицер поднял шпагу. Палач хлестнул лошадь, в то время как один из солдат залезал на виселицу. Телега тронулась с места. Тело казненного, лишившись опоры, закачалось, а потом резко задергалось. Тогда солдат, забравшийся на виселицу, спрыгнул на тело, навалившись всей тяжестью, чтобы сократить агонию. Тело замерло…

Не будучи в силах видеть мертвеца, перед которым он чувствовал себя немного виноватым, Жиль повернулся и побежал прочь. Ему хотелось кого-нибудь ударить. Например, самозваного палача, получившего помилование за казнь человека, который был его единомышленником… Или даже генерала Грина, председателя военного трибунала, который отказал в расстреле и невозмутимо присутствовал при позорной смерти человека чести.

Лучше всего было бы сделать как когда-то: углубиться в лес, чтобы обрести там покой. Но далеко уйти Жиль не успел. Позади него послышался хриплый голос, окликнувший его по имени, и вскоре его нагнал молодой солдат.

— Ну, что? — рявкнул бретонец, вымещая свой гнев на ни в чем не повинном парне. — Что ты так орешь? Чего тебе надо?

— Я? Ничего, лейтенант… — тяжело дыша, ответил паренек. — Это генерал Вашингтон вас спрашивает. Говорит, это срочно.

Жиль бегом вернулся к маленькому кирпичному домику с закрытыми ставнями, где генерал решил оставаться весь день, протестуя таким образом против казни, которую ни он, ни его солдаты не одобряли. Стоявший на страже ополченец отдал Жилю честь и открыл дверь. Прямо с порога юноша услышал ледяной голос Вашингтона:

— Только что на передовой задержали этих двух женщин. Они требовали вас. Объясните, что это значит?

Сидя рядом на скамье, словно две птички на ветке, Гунилла и Ситапаноки подняли на молодого человека глаза, полные страха. Жиль густо покраснел, но Вашингтон не дал ему времени решить, приятна ему эта встреча или нет:

— Все, что мы узнали, — это то, что они сбежали из лагеря Сагоеваты и что они хотели во что бы то ни стало увидеть вас. Больше ничего!

Ни слова не добились от этих дур… Не можете ли вы мне сказать, кто они? В первую очередь, эта индианка. Я часто слышал, что французы — большие охотники до женщин, но вы, кажется, побили рекорд.

Трагедия Уэст-Пойнта, смерть майора Андре оттеснили мысли генерала об индейцах племени сенека на задний план. Жиль уже рассказывал ему о том, что произошло на берегах Саскуэханны, но Вашингтон слушал его с некоторой рассеянностью. Жиль снова начал говорить о том, как они с Тимом отняли Ситапаноки у людей Корнплэнтера, но его прервал скрип открывшейся двери.

— Превосходно! Превосходно! — с отсутствующим видом промолвил Вашингтон и тотчас же повернулся к вошедшему полковнику Гамильтону. Раздосадованный, Жиль продолжал:

— Вы ошибаетесь, генерал! Я не соблазнил этих женщин, и, если бы вы соизволили выслушать меня до конца в тот день, вы бы точно знали, кто они. Эту девушку зовут Гунилла Седерстром. Она много лет была пленницей индейцев сенека. Она помогла нам бежать и хочет вернуться в Нью-Йорк к тетке — единственной родственнице, которая у нее осталась. Что касается индианки, то это особа благородного происхождения, жена Сагоеваты. Мы не дали ирокезам похитить ее. Вспомните, ведь вы поручили предупредить вождя сенека о предательских происках Корнплэнтера…

Вашингтон изменился в лице и стукнул кулаком по столу так, что все бумаги разлетелись.

— И вы взяли ее с собой? Вы что, совсем с ума сошли? Разве вы не знаете, что Сагоевата сейчас же обвинит нас в похищении и что Корнплэнтер будет только рад раздуть эту историю? Вместо того чтобы разобщить ирокезов, вы их сплотите еще сильнее.

— Я ничего не мог поделать, господин генерал. Этой женщине было небезопасно оставаться в индейской деревне в отсутствие мужа. Хиакин, колдун, был в сговоре с похитителями: через два-три дня они возобновили бы свою попытку…

— А нам-то что? Разве это не подтверждает мое предположение? Оба вождя сражались бы насмерть…

Золотистые глаза индианки смотрели то на одного, то на другого с растущим возмущением.

— Вот, значит, что скрывается за дружественными словами бледнолицых, — презрительно бросила она. — Они хотят, чтобы индейские племена растерзали друг друга, чтобы еще сильнее укрепить свое могущество! Мой супруг мудро говорит, что краснокожие не знали несчастий, пока не встретили бледнолицых. А я-то поверила речам этого человека, твоего посланника, когда он уговаривал меня отдаться под твое покровительство! Я думала, что меня примут с почетом, какой полагается супруге великого вождя, а слышу только оскорбления. Ты смеешь жалеть, что меня не затащили как рабыню на ложе Корнплэнтера? И ты смеешь говорить это при мне!

Ее низкий, немного хриплый голос дрожал от возмущения и обиды. Не говоря ни слова, Вашингтон отвернулся, подошел к окну и приоткрыл ставни. Луч солнца проник сквозь щель и окутал молодую женщину своим теплым светом.

Она глядела на них не моргая. Несколько секунд генерал молча смотрел на нее.

Несмотря на очевидную усталость, нищенскую одежду и покрывавшую ее грязь, красота индианки озаряла серую комнату. Сердце Жиля сжалось. Снова охваченный неодолимым влечением, он в смятении пожирал ее глазами, готовый на любое безумство.

Молчание, воцарившееся после тирады Ситапаноки, продолжалось недолго. С изяществом безупречного