Благословение - Даниэла Стил

— А сейчас не хотели бы вы увидеть вашего сына?

Она хотела ответить отрицательно, но, посмотрев на мужа, кивнула. Он был такой расстроенный и так переживал из-за того, что случилось, что Пилар решила не делать ему еще больнее, но все, о чем она в тот момент мечтала, — это умереть и последовать за своей крошкой.

— Сейчас его принесут, — выходя, сказал доктор, и уже через минуту он снова появился, неся в руках спеленутого младенца. Он весил девять фунтов, и для близнеца это было очень много. Но его малютка-сестра весила меньше четырех. Она отдала все, что ей было необходимо для жизни, своему двойняшке и не оставила себе ничего. Это был классический случай, когда выживает сильнейший.

— Он просто красавец, правда? — грустно произнесла Пилар. Создавалось впечатление, что она где-то далеко, она даже не протянула руки, чтобы взять своего сына, только сидела и пристально смотрела на него, думая, почему же все-таки он выжил, а его сестра — нет. Брэд держал сына на руках, и они оба смотрели на младенца, потом осторожно протянул малыша и вложил его в руки матери. Целуя его, Пилар горько заплакала.

И когда медсестра забирала его, Пилар снова попросила, чтобы ей показали дочь.

Ее отвезли вниз на кресле и оставили посреди пустой комнаты, в которой было очень холодно, а стены, пол и потолок сверкали чистотой. И через минуту внесли ее дочь. Она лежала, туго запеленутая в одеяльце, и ее крошечное личико было таким чистым и невинным… И Брэду снова показалось, что она просто спит.

— Я хочу взять ее на руки, — сказала Пилар, и муж осторожно вытащил ее и передал в руки матери, где она ни разу так и не побывала. Пилар некоторое время сидела неподвижно, потом вдруг начала касаться губами крошечных глаз, ротика, щечек, как будто хотела вдохнуть в нее жизнь. Как будто хотела изменить то, что случилось прошлой ночью, потому что никак не могла с этим смириться.

— Я люблю тебя, — тихо шептала она, — я всегда буду любить тебя… ведь я любила тебя и тогда, когда ты еще не родилась, и сейчас, малышка, я тебя тоже люблю.

Она подняла глаза на мужа и увидела, что он тоже плачет, не в силах справиться с собой. И, глядя на нее, Брэд только горестно качал головой.

— Мне так жаль, — повторял он, — мне так жаль…

— Я хочу назвать ее Грейс, — спокойно произнесла Пилар. — Грейс Элизабет Колеман. — Элизабет — это в честь матери. Почему-то ей казалось это правильным.

Брэд только кивнул в ответ. Он не мог вынести мысли о том, что посреди веселого праздника на них вдруг обрушились похороны этой малышки.

Пилар долго сидела, держа дочь на руках и вглядываясь ей в лицо, как бы желая навсегда запомнить его черты… навсегда быть уверенной в том, что не забудет его никогда… никогда, до того дня, когда они, может быть, встретятся на небесах… Потом наконец опять вошла медсестра, и они передали малышку ей.

— Прощай, милый ангелочек, — произнесла Пилар, снова целуя ее и чувствуя, как ее душа отрывается от сердца и наполняется такой печалью, какую ей вряд ли удастся еще когда-нибудь изведать в жизни. Частица ее самой будет похоронена вместе с ее ребенком.

Когда они вернулись наверх в палату, их ждала вторая медсестра. Мальчика уже перенесли в палату Пилар, и он крепко спал в своей кроватке. Медсестра, знавшая об их трагедии, с сочувственным видом помогла Пилар улечься на кровать и протянула ей спящего малыша.

— Нет… только не… — покачала головой Пилар и попыталась отстранить ребенка, но медсестра, проявляя настойчивость, положила малыша в руки матери и отступила от кровати.

— Вы необходимы ему, миссис Колеман… и он вам необходим… — С этими словами она покинула палату и оставила мальчика наедине со своими родителями.

Они так долго и тяжело боролись за него, и теперь он вошел в их жизнь, принеся с собой и радость и горе. В том, что его сестренка умерла, его вины не было. И, держа его в руках, Пилар вдруг почувствовала, что на сердце у нее потеплело. Он был такой теплый и тяжеленький и так не походил на Грейс. Он был таким земным малышом… а она была похожа на крошечного ангела, на тень малышки… слабую тень, промелькнувшую и призванную богом обратно на небеса…

Для них это был странный день — день радости и скорби, горя и восторга, смешанного с печалью и разочарованием, они познали целое море чувств, и это сблизило их еще больше. Приходила Нэнси и рыдала в объятиях мачехи, не будучи в состоянии выразить словами своих чувств. Томми тоже не удержался от слез, принося им свои соболезнования.

Оставшись одна, Пилар позвонила матери. И в первый раз в жизни мать несказанно удивила ее. Она перестала быть Блистательным Доктором Грэхем, она превратилась в бабушку малышки, которая так мало побыла в этом мире, и в мать женщины, терзаемой глубокой скорбью, и они почти целый час проговорили и проплакали. И у Пилар сердце сжалось от боли, когда мать рассказала ей о том, что у нее был сын, умерший в грудном возрасте задолго до того, как родилась Пилар.

— Ему было всего пять месяцев, когда его не стало. И я после этого сильно изменилась. Я постоянно проклинала себя, мне казалось, что я во всем виновата, что я была слишком увлечена работой, когда он родился, и не уделяла ему достаточного внимания… Д. потом я снова забеременела, и это была ты, и я никогда уже не могла осмелиться сблизиться с тобой. Я ужасно боялась, что ты тоже можешь умереть. Я просто не могла себе позволить заботиться еще хотя бы об одном существе… Пилар… дорогая… мне так жаль… — Мать всхлипывала, а Пилар не могла сдержать рыданий. — Я надеюсь, ты понимаешь, как сильно я тебя всегда любила… — Слезы мешали ей говорить, и Пилар, слушая ее, была просто в шоке, потому что в первый раз за всё эти годы она слышала, как мать выражает свои чувства.

— О, мамочка… я тоже люблю тебя… но почему ты никогда мне ничего не говорила?

Мы с твоим отцом никогда не заговаривали об этом. У нас не принято было рассуждать о чувствах. Мы не говорили о том, что причиняло боль. Нам казалось, что это неудобно. Теперь, спустя годы, все выглядит совсем иначе. Но тогда я молча несла свою боль, никому об этом не рассказывала, и в конце концов я сумела смириться со своим горем. Мне это очень помогло, когда родилась ты, и я обрадовалась, что ты — девочка. Все-таки ты отличалась от него… Мы дали ему имя Эндрю, — тихо проговорила она, — и звали Энди… — Голос у матери был такой грустный, что Пилар казалось, будто она говорит с незнакомой женщиной — ранимой и глубоко несчастной. Ее мать прожила наедине со своим горем почти пятьдесят лет, а Пилар никогда об этом даже не подозревала. Это признание объясняло многое, и хотя оно слишком запоздало, но Пилар испытала облегчение, выслушав эти грустные слова из уст матери.