Юность Бабы-Яги - Владимир Качан

Саша

Вскоре к их столику в ресторане подошел поляк и, обращаясь к Даше, надменно произнес: «Пани, прoшу до танцу». Даша не менее надменно смерила пана с ног до головы взглядом, в котором при желании можно было бы прочесть пренебрежение ко всей польской нации, и, лениво помахивая влево-вправо соломинкой от коктейля, ответила: «Я не танцую». Поляк поклонился и отошел. Но на этом его притязания не кончились. Он дождался следующего музыкального номера в исполнении стандартного ансамбля, состоящего из двух исполнителей – синтезатора и певца, и подошел снова. Требовательно взглянув в Дашины пустые глаза, он опять произнес все ту же фразу, вполне понятную и по-русски: «Пани, прошу до танцу». Но Даша сделала вид, что не расслышала: она ведь уже один раз ему отказала, а он снова пристает.

– Че он хочет от меня, этот поляк вонючий? – громко спросила она сидящего рядом с ней Дарека, партнера Александра Капитанского, который обеспечивал с польской стороны прием всех пятерых вместе с Сашей.

Дарек, будучи по национальности тоже отнюдь не эфиопом, а все тем же поляком, а значит, будучи равноценно оскорбленным, сидел с белым лицом и остекленевшей полуулыбкой. После Дашиной реплики можно было уже навсегда забыть о светских манерах в обращении с женщиной, как с дамой. Но Дарек, понимая всю политическую недальновидность русской стороны в лице Даши, все-таки из последних сил пытался сохранить лояльность к обоим участникам переговорного (насчет танца) процесса. Сделав знак Даше, чтобы она помолчала хоть несколько секунд, он стал торопливо объяснять поляку, который опрометчиво выбрал Дашу в собеседники и партнеры (как в рекламе Даша в свое время и предлагала), что девушки, мол, из России, только что приехали, устали с дороги, и пусть он извинит Дашу за неизбежный после трудного пути нервный срыв. Но теперь приглашающий и оскорбленный пан принципиально желал получить сатисфакцию в виде танца, и он упрямо и уже с угрозой повторил свое «Пани, прошу до танцу» – и протянул руку в сторону Даши.

Вот тут можно было еще остановить цепную реакцию скандала, все бы кончилось миром, если бы Даша осознала свою дипломатическую ошибку и чуть-чуть уступила, станцевала бы один (всего лишь один!) танец с представителем сопредельной территории, но осознать что бы то ни было Даше было всегда непросто, бестактность или напротив – такт никогда не входили в палитру Дашиных отношений с окружающим миром, и она молчала, глядя то в суровое лицо оскорбленного шляхтича, то на его протянутую ладонь. Напряжение росло. Белый Дарек незаметно подтолкнул ногой под столом упрямую Дашу: мол, сходи, потанцуй, дура, чего тебе стоит… Но Даша не привыкла склонять свою гордую фотомодельную головку перед всяким иностранцем. «Прoшу», – еще раз настойчиво произнес поляк. И тут Даша положила в его протянутую ладонь соломинку от коктейля и, обольстительно улыбаясь, раздельно произнесла:

– Ща-а-з! Только шнурки поглажу! Козлина польская, – добавила она и отвернулась.

Тут и жаждущий танца пан побелел, как и Дарек, и медленно переспросил:

– Што ты казауа, курва?

– Да пошел ты… – ласково сказала Даша, не поворачиваясь.

Тут следует отметить, что поляки, в том числе и этот, по-русски понимали все, только принципиально не говорили. В этом, знаете ли, тоже был элемент политической воли нации, долгие годы угнетаемой «старшим братом» – или лучше сестрой – Россией. Своего рода реванш за унизительное рабство в рамках Варшавского договора, но ни про этот договор, ни про Ивана Сусанина, ни про подавление польского восстания в эпоху Пушкина и Адама Мицкевича, что послужило причиной размолвки между двумя великими поэтами, ни даже про Вайду и Цыбульского, ни про Польшу вообще – Даша не знала ни-че-го, и поэтому совсем не понимала, что даже не танцуя, наступила на самую больную польскую мозоль. Если бы ей объяснили хоть что-нибудь из школьной программы, то в лучшем случае Даша ответила бы:

– А че? Че я такого сказала?

Про шнурки, скрытую за ними издевку и, тем более – «козлину польскую», пан понял все. Прямой, вооруженный кулаками конфликт стал неизбежен. Нота протеста польской стороны не была услышала русской. И тут поляк пренебрег всеобщим правилом – вычеркивать русский язык из обихода – и ответил вполне по-русски, без акцента и даже в рифму:

– Шнурки, говоришь? Ну так гладь, блядь! – и опрокинул их стол вместе со всем, что на нем стояло.

Девушки вскочили, отряхивая мокрые и испачканные кофточки. Мгновенно позади поляка нарисовались еще пятеро представителей задетой за живое польской шляхты. Дарек еще пытался как-то спасти безнадежно омраченную ситуацию, сбивчиво и торопливо пытаясь объяснить соотечественникам что-то про выставку, про девушек, про то – кто девушки и кто он сам, что он только что приехал из Парижа, в котором живет постоянно, только для того, чтобы провести тут вернисаж русского текстиля и т. д. и т. д. Какой там вернисаж, какой, на фиг, текстиль! Дело уже зашло так далеко, что процесс стал необратимым. Едва упомянув Париж, Дарек получил прямой удар в лицо и больше не поднимался.

После чего в военных действиях наступило короткое затишье, во время которого девушки стояли безмолвно в легком ступоре, а рыцарь Саша начал совершать абсолютно непродуктивное действие: он стал неспешно снимать свой пиджак, стараясь лицом и скупыми жестами, намекающими на полную уверенность в своем физическом превосходстве над любым противником, походить на непревзойденного голливудского драчуна Стивена Сигла. Саша надеялся, что поляки испугаются и, пока он снимает пиджак, бить не будут, а будут в этот момент с внушаемым им опасением догадываться – с кем имеют дело и, может быть, все-таки решат, что лучше не связываться. Мало ли что, вдруг этот парень, когда наконец, снимет пиджак, раскидает тут всех, и они покинут зал калеками. Поэтому Саша длил, как только мог, момент сомнения у нападавшей стороны и медленно, очень медленно и грозно продолжал снимать свой пиджак.

Однако, момент сомнения у лишенных воображения польских дебоширов длился недолго. Угрожающая смена окраски у хамелеона так и не смогла внушить им подозрение, что хамелеон – это страшно опасный звероящер. После короткого, но, к сожалению, – слишком короткого замешательства, нападавшие не стали дожидаться, пока он окончательно снимет пиджак, и Сашина челюсть, не таясь, напрямик – встретилась с кулаком одного из горячих польских парней. За мгновение до удара Саша успел подумать, что дальше пиджак снимать не обязательно, что пусть они лучше не увидят его тщедушную фигуру интеллигента, не обещающую никакого насилия, даже если сильно попросят. Что лучше, может быть, приниматься за галстук и также медленно… Но додумать эту конструктивную идею ему не удалось, ибо он очутился в нокауте.

Отмщенные поляки на этом, слава Богу, успокоились, а наша компания с позором, под общее улюлюканье зала минут через 10 удалилась на улицу после того, как очухались никудышные кулачные бойцы Дарек и Саша. Причем Дареку пришлось заплатить не только за заказанное, но и за разбитую посуду. А если еще учесть, что все посетители ресторана смотрели на него, как на ренегата, защищавшего интересы врага, интересы противной (и очень им противной) стороны, – то Дареку было совсем худо.

Настроение ему могла бы поднять только Даша, которую он столь безуспешно пытался оградить от неприятностей. Дашу Дарек выбрал с первого взгляда, еще до того, как она стала инициатором скандала. Она понравилась ему больше всех, она была ему по вкусу, он был уверен, что через пару дней Даша ему не откажет в интимной близости. Поэтому, несмотря на ее вульгарную грубость в ресторане, Дарек, как мог, пытался встать на защиту своей потенциальной возлюбленной. В сущности, он и защитил ее, девушка осталась целой и невредимой, но сам пострадал, и распухший, кровоточащий нос Дарека был пока для него единственным результатом знакомства. Однако Даша, видимо, оценила все-таки благородный порыв польского мужчины, грудью вставшего на защиту ее гражданских прав, и теперь, уже на улице, промакивая нос Дарека своим кружевным платочком и прижимаясь к нему всем своим гибким и желанным телом, шептала ему ничего не значащие, то такие милые и простые слова:

– Дарек, Дарюшенька, Даричек, больно тебе, больно? Ну потерпи, потерпи, скоро пройдет. Ты головку то вверх подними, подержи так, кровь и остановится. Ну давай, мой маленький, Дарьюшка моя.

Услыхав, что Дарека нарекли Дарьюшкой, Саша, несмотря на полученное легкое сотрясение мозга и слабость в организме, не смог не хихикнуть. Поведение Даши обещало все-таки Дареку кое-какую компенсацию за моральный, физический и финансовый ущерб.

Тем временем между двумя остальными девушками – Аленой и Полиной – шел оживленный обмен мнениями по поводу происшедшего. Из их разговора стало ясно, что они знали друг друга еще до Польши, более того, у них были общие знакомые мужчины, причем мужчины весьма определенного круга.