Лунный камень - Уилки Коллинз

Я сдерживалъ свой гнѣвъ. Цѣлая будущность моя зависѣла, по всему вѣроятію, отъ того, чтобы не потерять самообладанія въ эту минуту. Настало время провѣрить опытомъ теорію мистера Броффа. Въ нетерпѣніи произвесть этотъ опытъ, я обошелъ кресло и сталъ прямо противъ нея.

— Я хочу предложить вамъ одинъ вопросъ, сказалъ я:- это заставляетъ меня снова вернуться къ помянутому предмету. Показывала вамъ Розанна Сперманъ этотъ шлафрокъ? Да, — или нѣтъ?

Она задрожала всѣмъ тѣломъ и подошла близко ко мнѣ. Глаза ея пытливо глядѣла мнѣ въ лицо, словно стараясь прочесть въ немъ что-то доселѣ неизвѣстное.

— Не съ ума ли вы сошли? спросила она.

Я все еще удерживался, и спокойно проговорилъ:

— Рахиль, отвѣтите ли вы на мой вопросъ?

Она продолжала, не обращая вниманія.

— Или у васъ есть какая-нибудь цѣль, непонятная мнѣ? Какой-нибудь низкій страхъ за будущность, относительно меня? Говорятъ, вы стали богатымъ человѣкомъ по смерти отца. Не пришли ли вы вознаградить меня за утрату моего алмаза? Можетъ-быть, у васъ еще осталось на столько совѣсти, чтобы стыдиться этого? Не въ этомъ ли разгадка вашей претензіи на невинность и басни о Розаннѣ Сперманъ? Не стыдъ ли въ основѣ всей этой лжи, на этотъ разъ?

Тутъ я прервалъ ее. Я болѣе не владѣлъ собой.

— Вы нанесли мнѣ позорное оскорбленіе! горячо вырвалось у меня. — Вы подозрѣваете меня въ кражѣ вашего алмаза. Я имѣю право и хочу знать, по какой причинѣ?

— Подозрѣваю васъ! воскликнула она, не уступая мнѣ въ гнѣвѣ:- безсовѣстный, я сама, своими глазами видѣла, какъ вы взяли алмазъ.

Открытіе, блестнувшее мнѣ въ этихъ словахъ, мгновенно ниспровергнувъ точку зрѣнія, на которую такъ полагался мистеръ Броффъ, поразило меня въ конецъ. При всей моей невинности, я безмолвно стоялъ предъ нею. Въ ея глазахъ, въ глазахъ всякаго, я долженъ былъ казаться человѣкомъ, ошеломленнымъ изобличеніемъ его вины. Она отступила предъ зрѣлищемъ моего униженія, и ея торжества. Внезапное безмолвіе, овладѣвшее мной, повидимому, пугало ее.

— Я щадила васъ въ то время, сказала она, — я пощадила бы васъ и теперь, еслибы вы не заставили меня говорить.

Она пошла прочь, какъ бы собираясь выйдти изъ комнаты, и пріостановилась въ нерѣшимости, не дойдя до двери,

— Зачѣмъ вы пришли сюда унижаться? спросила она:- зачѣмъ вы пришли унижать и меня?

Она прошла еще нѣсколько шаговъ и опять остановилась.

— Бога ради, скажите что-нибудь! воскликнула она въ порывѣ волненія:- если въвасъ осталось сколько-нибудь жалости, не дайте мнѣ такъ низко упасть въ своихъ глазахъ! Скажите что-нибудь и выгоните меня.

Я подошелъ къ ней, почти не сознавая что дѣлаю. Вѣроятно, у меня была смутная мысль удержать ее, пока она выскажется. Съ той минуты какъ я узналъ, что уликой, обвинявшею меня въ понятіи Рахили, было свидѣтельство ея собственныхъ глазъ, все — даже убѣжденіе въ своей невинности, — все спуталось у меня въ головѣ. Я взялъ ее за руку; старался говорить съ твердостью и дѣльно, но только и могъ сказать:

— Рахиль, вы когда-то любили меня.

Она затрепетала и отвернулась отъ меня. Рука ея безсильно дрожала въ моей рукѣ.

— Пустите, слабо проговорила она.

Мое прикосновеніе, повидимому, оказало на нее то же дѣйствіе, какъ звукъ моего голоса при входѣ въ комнату. Послѣ того какъ она назвала меня трусомъ, послѣ ея признанія, заклеймавшаго меня воромъ, она все еще была въмоей власти, пока рука ея лежала въ моей рукѣ.

Я тихо вернулъ ее на средину комнаты и усадилъ рядомъ съ собой.

— Рахиль, сказалъ я, — я не могу объяснить вамъ противорѣчіе въ томъ, что хочу сказать. Я могу только высказать правду, какъ вы ее высказали. Вы видѣла, собственными глазами видѣли какъ я взялъ алмазъ. А я предъ Богомъ, который слышитъ васъ, объявляю вамъ, что теперь только убѣждаюсь въ томъ что взялъ его. Вы все еще сомнѣваетесь?

Она не обратила вниманія на мои слова и не слыхала меня. «Пустите мою руку», слабо повторила она. То былъ единственный отвѣтъ. Голова ея склонилась ко мнѣ на плечо, а рука безсознательно сжала мою руку въ то самое время, какъ она просила пустить ее.

Я удерживался отъ повторенія вопроса. Но тутъ моя сдержанность кончилась. Возможность когда-нибудь поднять голову среди честныхъ людей зависѣла отъ возможности заставить ее сдѣлать полное призваніе. Единственная остававшаяся мнѣ надежда заключалась въ томъ, что Рахиль могла пропустить что-нибудь въцѣпи уликъ, — бытъ-можетъ, какую-нибудь мелочь, которая тѣмъ не менѣе, при тщательномъ изслѣдованіи, могла стать средствомъ конечнаго возстановленія моей невинности. Сознаюсь, что я удержалъ ея руку. Сознаюсь, что заговорилъ съ нею, какъ въ былое время, со всѣмъ сочувствіемъ и довѣріемъ, насколько могъ ихъ въ себѣ вызвать.

— Я кое о чемъ попрошу васъ, оказалъ я, — я попрошу васъ разказать мнѣ все случавшееся съ той минуты, какъ мы пожелали другъ другу покойной ночи, и до того времени, когда вы увидали, что я взялъ алмазъ.

Она подняла голову съ моего плеча и попробовала высвободить руку.

— Ахъ, зачѣмъ возвращаться къ этому? проговорила она: зачѣмъ вспоминать?

— Вотъ зачѣмъ, Рахиль. И вы, и я, оба мы жертвы какого-то чудовищнаго заблужденія подъ маской истины. Если мы вмѣстѣ прослѣдимъ все происшедшее въ день вашего рожденія, мы можемъ разсѣять наши недоразумѣнія.

Она снова склонила голову на мое плечо. Слезы переполняли ея глаза и тихо катались по щекамъ.

— Ахъ, сказала она, — развѣ у меня-то небыло этой надежды? Развѣ я не пробовала взглянуть на это такъ же, какъ вы теперь смотрите?

— Вы пробовала однѣ, отвѣтилъ я, — вы не пробовали при моей помощи.

Эти слова, казалось, пробудили въ ней нѣкоторую долю надежды, какую я ощущалъ, когда произносилъ ихъ. Она отвѣчала на мои вопросы болѣе нежели съ покорностью, напрягала свой умъ, охотно открывала мнѣ всю свою душу.

— Начнемъ съ происшедшаго послѣ того, какъ мы пожелали другъ другу покойвой ночи, сказалъ я. — Вы легли въ постель? Или сидѣли еще?

— Легла въ постель.

— Замѣтили вы время? Поздно было?

— Не очень. Кажется, около двѣнадцати часовъ.

— Что же, вы заснули?

— Нѣтъ. Я не могла спать въ эту ночь.

— У васъ была безсонница?

— Я все думала о васъ.

Этотъ отвѣтъ почти обезсилилъ меня. Въ голосѣ, болѣе чѣмъ въ самыхъ словахъ, было что-то хватавшее за сердце. Лишь помедливъ немного, могъ я продолжить:

— У васъ былъ какой-нибудь свѣтъ въ комнатѣ? спросилъ я.

— Никакого, пока я не встала и не зажгла свѣчи.

— Много ли спустя послѣ того, какъ вы легли спать?

— Кажется, съ часъ. Около часу ночи.

— Вы вышли изъ спальни?

— Собиралась. Надѣла блузу и шла къ себѣ въ гостиную за книгой…

— Вы отворила дверь изъ спальни?

— Только что отворила.

— Но не пошли въ гостиную?

— Нѣтъ, мнѣ помѣшали.

— Что же вамъ помѣшало?

— Я увидала свѣтъ за дверью и услыхала приблажающіеся шаги.

— Вы испугались?

— Не тотчасъ. Я знала, что бѣдной матушкѣ плохо спалось, и вспомнила, какъ она въ тотъ вечеръ старалась убѣдить меня, чтобъ я отдала ей алмазъ на сохраненіе. Мнѣ показалось тогда, что она безъ всякой причины безпокоится о немъ; и тутъ я вообразила, что это она идетъ посмотрѣтъ легли ли я, и еще разъ поговорить по мной объ алмазѣ, если я не сплю.

— Что же вы сдѣлали?

— Я задула свѣчу, чтобъ она подумала будто я сплю. Съ своей стороны, я была тоже безразсудна и рѣшилась хранить алмазъ въ избранномъ мною мѣстѣ.

— Задувъ свѣчу, вы вернулась въ постель?

— Не успѣла. Въ тотъ мигъ какъ я задула свѣчу, дверь изъ гостиной отворилась, и я увидала….

— Вы увидали?

— Васъ.

— Въ обыкновенномъ платьѣ?

— Нѣтъ.

— Въ шлафрокѣ?

— Въ шлафрокѣ, со свѣчой въ рукѣ.

— Одною?

— Одною.

— Могла ли вы разглядѣть лицо?

— Да.

— Ясно?

— Совершенно ясно. Оно было освѣщено свѣчой, которую вы держали въ рукѣ.

— А глаза у меня открыты были?

— Да.

— Не замѣтили ли вы въ нихъ чего-нибудь страннаго? Въ родѣ неподвижнаго, блуждающаго выраженія?

— Ничего подобнаго. Ваши глаза блистали даже больше обыкновеннаго. Вы осматривались въ комнатѣ, какъ бы сознавая, что находитесь тамъ, гдѣ вамъ не слѣдовало быть, и точно боялись, чтобы васъ не увидали.

— Не замѣтили ли вы еще одного обстоятельства при входѣ моемъ въ комнату, — не замѣтили ли вы какъ я ступалъ?

— Какъ всегда. Вы дошла до средины комнаты, потомъ остановилась и осмотрѣлась.

— Что вы дѣлали, увидавъ меня?

— Ничего не могла сдѣлать. Я окаменѣла. Не могла ни говорить, ни крикнуть, ни даже двери своей притворить.