Мир без конца - Кен Фоллетт

— Дело не в крашении, а в сукновалянии.

— А что такое?

— Нам запретили самим валять сукно. Аббат Годвин ввел новое правило. Мы обязаны теперь использовать сукновальню аббатства.

— Ну хорошо. Используем ее.

— Она слишком медленная. Механизм старый, все время ломается. Чинили-чинили, там старые и новые деревянные детали, а это всегда плохо. Быстрее будет ногами в чане с водой. А потом, в аббатстве всего одна сукновальня, которая вряд ли справится и с обычным объемом работы городских ткачей и красильщиков.

От этого можно сойти с ума. Неужели все рухнет из-за бездарного правления братца Годвина? Керис возмущенно воскликнула:

— Но если сукновальня не справляется, аббат должен разрешить нам валять сукно хотя бы ногами!

Питер пожал плечами:

— Скажи ему это.

— И скажу!

Девушка помчалась в аббатство, но по пути задумалась. В зале своего дома аббат хоть и принимал горожан, но все равно женщине неудобно идти туда одной без приглашения, а настоятель все чувствительнее относился к таким формальностям. Более того, открытая ссора не лучший способ заставить его изменить точку зрения. Сначала стоит все хорошенько обдумать. Суконщица вернулась домой и села с отцом в гостиной.

— Тут у молодого Годвина слабое звено, — немедленно среагировал Эдмунд. — За использование сукновальни никогда не взимали платы. По преданию, ее построил житель города Джек Строитель для великого аббата Филиппа. А когда Джек умер, аббат предоставил городу вечное право пользования сукновальней.

— А почему ею перестали пользоваться?

— Она сломалась, и, по-моему, начались разногласия по поводу того, кто ее должен чинить. Спор так и не уладили, и город вернулся к старому доброму способу — принялись валять сукно ногами.

— Так, значит, у аббата нет права ни требовать денег, ни заставлять людей ее использовать.

— Именно так.

Эдмунд послал записку в аббатство с вопросом, когда Годвину будет удобно его принять. В ответе говорилось, что как раз сейчас настоятель свободен, и олдермен с дочерью пересекли улицу и направились в аббатство.

Как сильно брат изменился за последний год, подумала Керис. От мальчишеской горячности ничего не осталось. Годвин принял их настороженно, словно ждал нападения. Девушка начинала сомневаться, что новый настоятель обладает необходимой силой характера для должности аббата. С Годвином был Филемон, как всегда, с готовностью подносивший стулья и разливавший напитки, но в его манерах появилась уверенность человека, сознающего, что он тут не лишний.

— Значит, Филемон, ты теперь дядя, — улыбнулась Керис. — И как тебе маленький племянник Сэм?

— Я послушник, — ханжески ответил тот. — Мы оставляем все мирские связи.

Суконщица пожала плечами. Она знала, что Филемон любит Гвенду, но, если предпочитает это скрывать, какой смысл спорить. Эдмунд прямо заявил Годвину:

— Если суконщики Кингсбриджа не заработают, строительство моста придется прекратить. К счастью, мы придумали новый источник доходов. Керис изобрела способ производства высококачественного красного сукна. Успеху этого предприятия мешает только одно — сукноваляние.

— Почему? — спросил Годвин. — Можно воспользоваться сукновальней.

— В том-то и дело, что нет. Она старая, еле дышит, едва справляется с нынешним количеством ткани. А о большем не может быть и речи. Либо ты построишь новую сукновальню, либо…

— Это решительно невозможно, — перебил аббат. — У меня нет наличных денег.

— Ну что ж, — покачал головой Эдмунд. — Придется тогда разрешить людям валять сукно по-старому — кидать в воду и топтать босыми ногами.

Выражение, появившееся на лице брата, Керис хорошо знала: смесь обиды, оскорбленной гордости и ослиного упрямства. В детстве он смотрел так, когда ему возражали. Это значило, что сейчас обиженный мальчишка накинется на остальных детей и велит им слушаться, а если не получится, топнет ногой и пойдет домой. Но помимо своеволия заметила что-то еще. Керис почудилось, будто настоятеля унижает другое мнение, словно мысль о том, что кто-то смеет думать иначе, болезненна для него до непереносимости. Но как бы там ни было, девушка знала — с таким лицом рассуждать разумно Годвин уже не будет.

— Я предвидел эту атаку, — уязвленно заметил он Эдмунду. — Вы, видимо, считаете, что монастырь существует для блага Кингсбриджа. Вам придется уяснить, что дело обстоит ровным счетом наоборот.

Олдермен всегда был горяч.

— Неужели ты не видишь, что город и аббатство зависят друг от друга? Мы-то считали, ты понимаешь эту взаимозависимость, потому и помогли тебе стать аббатом.

— Меня избрали монахи, а не купцы. Пожалуй, да, город зависит от аббатства, но монастырь возник на этом месте раньше города, и мы вполне можем без вас обойтись.

— Может, вы и просуществуете как уединенная отдаленная обитель, но пульсирующим сердцем шумного города вам уже не быть.

— Ты должен желать благоденствия городу, Годвин. Иначе зачем же ездил в Лондон на тяжбу с графом Роландом? — вставила Керис.

— Я ездил в королевский суд защищать старинные права аббатства; то же самое пытаюсь делать и сейчас.

Эдмунд негодовал:

— Это предательство! Мы поддержали твою кандидатуру на должность аббата, потому что ты уверил нас, что построишь мост!

— Я ничего вам не должен. Моя мать продала дом, чтобы я смог поехать в университет. Где тогда был мой богатый дядя?

Керис изумилась, что Годвин до сих пор таит обиду на события десятилетней давности. Взгляд Эдмунда стал холодным и колючим.

— Я не думаю, что у тебя есть право принуждать людей пользоваться сукновальней, — бросил он.

Керис перехватила взгляд, которым обменялись Годвин и Филемон, и поняла, что им это известно. Настоятель ответил:

— Может, и были времена, когда аббат великодушно позволял горожанам бесплатно пользоваться сукновальней.

— Аббат Филипп подарил ее городу.

— Мне об этом ничего не известно.

— В ваших документах должна сохраниться запись.

Годвин рассердился:

— Город привел сукновальню в состояние полной негодности, а аббатство теперь должно ее чинить? Одного этого достаточно, чтобы отобрать любой дар.

А отец-то прав: тут у монастыря слабое звено. Брат знает о даре аббата Филиппа, но делает вид, что ему ничего не известно. Эдмунд сделал еще одну попытку:

— Но мы ведь можем договориться?

— Я не собираюсь ничего менять. Это станет проявлением слабости с моей стороны.

Так вот что его беспокоит, подумала Керис. Боится, что горожане перестанут уважать его, если переменит решение. Подобное упорство парадоксальным образом является следствием неуверенности. Эдмунд поджал губы:

— Никто из нас не хочет хлопот и расходов, связанных с еще одной тяжбой в королевском суде.

Годвин поднял брови:

— Ты угрожаешь мне королевским судом?

— Пытаюсь его предотвратить, но…

Девушка закрыла глаза и взмолилась, чтобы спорщики не перешли грань. Ее молитва не была услышана.

— Но что? — с вызовом спросил аббат.

Эдмунд вздохнул:

— Но увы, если ты заставишь горожан использовать сукновальню аббатства и запретишь самостоятельное сукноваляние, я обращусь к королю.

— Да будет так, — кивнул настоятель.

34

Молодая олениха, годовалая, от силы двух лет, с гладкими боками, крепкими мускулами под мягкой шкурой, на дальнем конце поляны просунула длинную шею в кусты, пытаясь дотянуться до зелени. Копыта лошадей Ральфа Фитцджеральда и Алана Фернхилла утопали в ковре из мокрых осенних листьев, а собак приучили к молчанию. Поэтому, а может быть, еще и потому, что сосредоточенно добывала пропитание, олениха услыхала приближение опасности слишком поздно.

Ральф увидел ее первым и кивнул Алану. Тот вместе с поводом держал в левой руке длинный лук. С невероятной скоростью, выработанной многолетними упражнениями, сквайр пустил стрелу. Собаки оказались медленнее. Они среагировали, только услышав звон тетивы и свист стрелы в воздухе. Сука Барли, подняв голову и навострив уши, замерла, а ее щенок Блейд, уже переросший мать, низко, испуганно завыл.

Стрелу длиной в ярд украшали перья лебедя. В углубление двухдюймового железного наконечника плотно входило древко. Охотничьи стрелы имели острый конец — в отличие от боевых со срезанным квадратным концом, чтобы пробивать доспехи, не меняя при этом направления удара.

Выстрел Алана был хорош, но не идеален. Стрела попала оленихе в нижнюю часть шеи. Она подпрыгнула на всех четырех ногах, напуганная внезапным и, вероятно, смертельным ударом. Ее голова показалась из-за кустов. Сначала Ральф подумал, что добыча вот-вот рухнет замертво, но через секунду зверь ускакал вместе с торчащей из шеи стрелой. Однако кровь не хлестала, а сочилась, — значит, стрела попала куда-то в мышцу, не повредив важный кровеносный сосуд.