Стартует мужество - Анатолий Кожевников

Сбросив парашют, я побежал к месту происшествия. Хочется мгновенно попасть туда, но березовый лес приближается слишком медленно. Вот наконец различаю за деревьями группу людей, растаскивающих сучья.

Значит, завалило! Подбегаю вплотную. Это ли не чудо? Сквозь поцарапанный плексиглас кабины смотрит летчик. Живой! Когда самолет на большой скорости шел к земле, срезая плоскостями деревья, его фюзеляж случайно скользил между стволами, не встречая лобовых ударов.

Когда разбросали сучья, из кабины вылез старший лейтенант из группы молодых переучивающихся летчиков. Первым к нему поспешил Кононов.

 — Спасибо, доктор, помощи не надо. Летчик виновато начал рассказывать, что произошло в воздухе:

 — Даю газ, а тяги нет, смотрю — упали обороты…

 — Так у тебя же керосина ноль, баки сухие, — заметил инженер.

 — Не может быть! — убитым голосом отозвался летчик.

Он не думал о смертельной опасности, которой случайно избежал, а переживал свою ошибку. Скажи ему сейчас, что для починки поломанных крыльев понадобятся его кости и кожа — отдал бы, не задумываясь.

 — Сами идти сможете? — спросил доктор.

 — Не могу я отсюда уйти, — с трудом удерживая слезы, ответил пострадавший.

 — Пошли, пошли, не ночевать же здесь, — успокаивал его товарищ. — А почему керосин кончился, разберемся.

Идем на аэродром. Один из друзей пострадавшего доказывает инженеру:

 — Ну хорошо, летчик не смотрел на керосиномер, в этом его ошибка, но не мог же двигатель за такое короткое время выработать весь запас топлива.

 — Получается, что мог, — неопределенно отвечает инженер, — разберемся. Вот проверим, какой расход горючего будет с включенным изолирующим клапаном, тогда и сделаем точный вывод.

 — А разве изолирующий клапан был включен? — тихо спрашивает летчик.

 — В том-то и дело, что вы его забыли выключить после взлета.

 — Тогда все понятно…

К вечеру заметно потеплело. В небе появились облака.

 — А погодка-то начинает портиться, — входя в комнату, сказал Максимов.

 — Вот и хорошо, в простых условиях полеты закончили, теперь для нас любая погода летная, — отозвался Немировский. И, заглянув в печку, добавил: — Давление понизилось, и тяга пропала, дыму много, а тепла нет.

 — Шуруй, Яков Михайлович, скоро начнем бриться, — напомнил Максимов, доставая железный прут, которым мы нагревали воду для бритья. Как у Некрасова: «Солдаты шилом бреются, солдаты дымом греются». Бытовых неудобств было много, но это нас не угнетало. Мы жили дружной семьей и больше заботились об исправности самолетов, нежели о мелочах быта. В свободные минуты, правда, иногда вспоминали о домашнем уюте. Сегодня тоже почему-то возник этот разговор.

 — Вот взять мою семейную жизнь, — рассуждал Павел Терентьевич Коробков, — только женился — началась война в Испании. Надел гражданский костюм — и «В далекий край товарищ улетает». Дрался там, а жена здесь переживала. Вернулся домой, пожил как во сне — и на Халхин-Гол. Прилетел с Востока — война с белофиннами. После финской надеялся пожить спокойно. И тут на тебе: не прошло и двух лет, как снова грянула война. Чуть семью не потерял. Теперь живем вместе, но не проходит года, чтобы я месяца на три-четыре в командировку не улетел… Я не жалуюсь, нет, — добавил он с улыбкой, — другой жизни и не мыслю себе…

 — Тебе хорошо, — взглянул на меня Коробков, — сам летчик, жена инженер, вместе воевали и после войны вместе.

 — У каждой медали две стороны, — ответил я ему. — Разве легко было ей там, на фронте, видеть, как мы непрерывно играли со смертью. Бавало, улетишь на задание, а она ждет, мучается, хоть и не показывает виду. Да и теперь ей, как авиационному инженеру, яснее, чем другой женщине, видны опасности, с которыми мы повседневно сталкиваемся.

 — Да что там говорить, — поддержал меня Карих. — Моя жена не инженер и то в письмах пишет: «Будь поосторожней, я знаю, чем вы там занимаетесь…»

 — Нашли тему для разговоров, — вмешался Максимов. — Лучше смотрите новый фокус, который я вам покажу.

Он выхватил из кармана носовой платок, монету и начал показывать какой-то трюк.

В облаках

Утром пошел мелкий снег. Лес, расположенный неподалеку от аэродрома, растворился в белесой мгле. Как раз такая погода нам и нужна для полетов по приборам. Но вместе с тем она предъявляет повышенные требования к летному и техническому составу.

Сегодня техники особенно тщательно готовят машины к вылету. У нас предполетная подготовка тоже проходит необычно. Мы разбираем характерные случаи отказов приборного оборудования в воздухе, особенности посадки в условиях ограниченной видимости.

Метеоролог подробнее, чем обычно, говорит о возможных изменениях метеорологической обстановки. Руководитель полетов и штурман обращают наше внимание на запасные аэродромы.

Первый вылет я сделал с инструктором на «спарке» Як-11. Он проверял мою готовность к пилотированию боевой машины в облаках. Мне показалось все значительно проще, чем я ожидал. Видимо, помогли хорошие тренировки на земле.

 — Если так пойдет, — сказал инструктор, — скоро выпущу в облака и на боевом самолете.

Пошло и в самом деле неплохо. Мы довольно быстро одолели полеты в облаках на учебных поршневых самолетах и подошли к освоению их на реактивных истребителях. Стоял мощный циклон. Погода удерживалась сложная.

 — Как по заказу, — радовались летчики, — лучше не придумаешь.

 — Значит, завтра взовьемся на «миге», — потирая руки, говорит Максимов.

 — И не страшно? — смеется Немировский.

 — Страшновато, но надо, — весело отвечает Максимов. — Мы уже пуганые, вот еще на «спарочке» походим, и все будет в порядке.

На следующее утро снова отправляемся на аэродром. Впереди, как всегда, идет Александр Иванович, за ним Коробков и остальные. Шагаем молча, каждый занят своими мыслями. Не простое это дело выполнить первый полет в облаках на боевом истребителе.

 — Семеро смелых, — шутит Максимов.

 — Днем и то в смелые записал, — отзывается Покрышев. — А когда ночью полетим, тогда как назовешь?

 — Тогда будет семеро храбрых…

 — Вот если бы все описать! — говорит Немировский.

 — Всего не опишешь, — заключает Карих, — слов не хватит. Одни иллюзии чего стоят, это состояние может понять только тот, кто сам его испытал. Меня однажды в закрытой кабине так «повело», что стало казаться, будто лечу я на боку. Приборы одно показывают, а мне чудится другое.

 — Ты думаешь, только с тобой это случалось? — утешает Максимов. — Всех так «водило». Посмотрим, как будет на «миге».