Век - Фред Стюарт

Когда она лежала в его объятиях после мгновенной любви, она поняла, что, может быть, в результате Эфиопской войны Италия приобрела колонию и стала империей, а она приобрела любовника.

— Что заставило тебя порвать с ними? — спросила она.

Он уставился в потолок и спустя какое-то время очень странно ответил:

— Черный человек, стоявший на вершине холма.

Древний дворец на улице Корсо готовили к траурной церемонии. Прислуга говорила шепотом, вельветовые портьеры в гостиной, примыкавшей к спальне княгини Сильвии, были задернуты. Энрико Спада сидел у одного из высоких окон, наблюдая за отцом и дядей. Его дядя Тони недавно был возведен в кардиналы, и Энрико испытывал благоговейный страх перед черной сутаной, ярко-красным поясом и такого же цвета шапочкой. И все же нельзя было сказать, что Тони сильно изменился после оказанной ему чести, может быть, только стал чуть-чуть более сдержанным. Он выглядел так молодо, что ему нельзя было дать сорок три года. Его худоба граничила с изможденностью, и Энрико показалось, что он источает почти осязаемую духовность. Его близнец выглядел старше своих лет, и Энрико болезненно переживал, наблюдая, как его глубокообожаемый отец теряет свою привлекательность. Его черные волосы поредели, а лицо за два месяца после возвращения из Эфиопии опухло от возникшего пристрастия к выпивке. Фаусто еще предстояло найти что-то помимо алкоголя, способное заменить для него фашизм.

Дверь в спальню открылась, и вышел доктор.

— Она хочет видеть своих сыновей, — сказал он тихо.

— Ваше преосвященство пусть войдет первым. Но только на несколько минут, пожалуйста.

— Есть ли какое-нибудь улучшение? — спросил Тони, вставая.

— Боюсь, что нет. Она… — он пожал беспомощно плечами, — слишком стара.

Тони вошел в затемненную спальню и осторожно прикрыл дверь. Смерть и жизнь после смерти в некотором отношении были его профессией, но близкая смерть его матери была такой личной и разрывающей душу, что он больше чувствовал себя маленьким мальчиком, теряющим что-то бесконечно дорогое, нежели кардиналом. Он пересек комнату с высоким потолком, обставленную старой мебелью, со столиками, заваленными безделушками и фотографиями членов семьи и друзей, с шелковыми абажурами, старинными картинами. «Какая она крошечная! — подумал он. — Эта хрупкая женщина на огромной кровати…»

Казалось, она спала. Он опустился на колени возле кровати и начал молиться. Внезапно он почувствовал ее руку на своей щеке. Он взял ее и поцеловал ладонь. Теперь она глядела на него и улыбалась.

— Кардинал, — прошептала она. — Как я горжусь тобой.

Он хотел сказать ей, что сам он собой не гордится, что вся его жизнь священника была бесконечной борьбой с похотью и другими страстями, что для продолжения своей карьеры в курии он задушил в себе многие критические мысли о политике Ватикана, что он уделял внимание операциям с валютой и золотом, увеличением средств на счетах в швейцарских банках и инвестициям в итальянскую промышленность во много раз больше, чем человеческим душам, и несомненно больше, чем бедным. Ему хотелось рассказать ей о своих страхах за будущее церкви в связи с угрозой фашизма и нескончаемой эрозией «модернизма». Но он ничего не сказал ей о своих грехах и страхах. Он сказал ей только о своей любви.

— Мамочка, — сказал он мягко, — я горжусь тобой. Все, что ты делала, было так хорошо…

— Нет, нет, — перебила она. — Я не святая. Далеко не святая.

— Ты святая для меня.

— Молись за меня, дорогой. И еще молись за Фаусто. Я очень беспокоюсь за него, так что… Хотя, я думаю, он переменился, а как ты думаешь?

— Я тоже так думаю. Он начал ненавидеть фашистов.

— Благодарение Господу.

Она закрыла глаза, и на мгновение ему показалось, что она уже отошла. Но вдруг она начала снова говорить, почти неслышно:

— Я стала такой старой. Прошлое ушло навсегда, правда? Все было таким прекрасным когда-то, но все кажется… безобразным теперь. Твой отец был таким красивым… — Она опять замолкла на время, а потом сказала: — Теперь я должна повидать Фаусто.

— Да, мамочка.

Он поднялся с колени и наклонился к ней, чтобы ее поцеловать. Она ему улыбнулась:

— Прощай, мой дорогой. Я тебя люблю так сильно.

— И я люблю тебя, мамочка.

Он взглянул на нее в последний раз, отошел от кровати и направился к двери. Там он на мгновение остановился, чтобы вытереть слезы, и вышел из спальни.

— Фаусто, она хочет тебя видеть.

Его близнец встал и подошел к двери. На мгновение взгляды братьев встретились, и Тони показалось, что его брат испуган. Он открыл ему дверь, и Фаусто вошел в спальню. Фаусто выглядел испуганным, потому что он был охвачен ужасом. Его страшила мысль, что, находясь на смертном ложе, его мать станет укорять его за фашистское прошлое. Он подошел к кровати и опустился на колени. Он не знал почему, но именно коленопреклонение показалось ему тем, что следовало в этот момент сделать. Она протянула ему руку, и он взял ее.

— Два изумительных мальчика, — прошептала она. — Один хороший и один плохой, хотя я думаю, что ты больше не плохой.

— Я был во многом не прав, мамочка.

— Очень легко быть плохим, ты знаешь. Чтобы быть хорошим, надо много трудиться. Как Тони. Он мне не сказал, но я-то знаю, как он страдает, чтобы быть тем, кем он стал. Ты должен тоже немного пострадать, Фаусто.

— Я уже страдаю, мамочка. И очень.

Она погладила его по голове:

— Да, я тоже так думаю. Я уже чуть было не лишила тебя наследства. Я почти стала тебя ненавидеть. Конечно, мать не может по-настоящему ненавидеть свое дитя, но я была близка к… Ты получишь все, кроме завещанного церкви. Но поклянись мне, что ты ни лиры не дашь фашистам. Ты меня понял? Ни одной лиры.

— Клянусь, мамочка. Они ничего не получат.

— Я вижу, ты правильно меня понял, слава Богу. — Она немного помолчала, а затем произнесла: — Теперь поцелуй меня.

Он поднялся с колен и поцеловал ее.

— Позаботься об Энрико, — прошептала она. — Он напуган.

— Я знаю. Он будет в безопасности.

— Хорошо.

Она закрыла глаза, и он стал целовать ее руку, рыдая от стыда за все огорчения, которые он ей доставил. И пока он целовал ее руку, она скончалась.

Часть X

Любовь Габриэллы

1940

Глава 44

Ник Кемп едва узнал Габриэллу фон Герсдорф, настолько она изменилась. В его памяти Габриэлла осталась высокой, толстой и неуклюжей девчонкой, которую приводила в нью-йоркскую квартиру их родителей младшая сестра Эллен. Но это изумительное двадцатилетнее создание, которое улыбалось ему на террасе дома Морриса и Барбары Дэвид в Беверли-хиллз, лишь отдаленно напоминало застенчивую школьницу, какой он знал ее шесть лет тому назад.

Действительно, она была высокой (175 см), всего на семь сантиметров ниже самого Ника. Как оказалось, исчезнувшая полнота скрывала ее великолепную фигуру с пышной грудью. Роскошные, с детства вьющиеся каштановые волосы, расчесанные на прямой пробор, свободными локонами ниспадали на плечи. Ее лицо нельзя было назвать красивым в обычном понимании этого слова, но она научилась выделять его основные достоинства — глаза и кожу, а то, что действительно его не украшало — слишком большой нос, — умело скрывала. Ярко-алая помада подчеркивала чувственность ее полных губ. В белом вечернем платье с розовыми диагональными полосками, спиралями обвивавшими ее бедра, она напоминала фантастический леденец с мятными прожилками. Разрез на платье вдоль бедра показывал длинные, вызывающе сексуальные ноги в туфлях на высоких каблуках с ремешками на лодыжках. Габриэлла и не старалась скрывать свой рост, чтобы пощадить чувства мужчин невысокого роста. Она их просто не замечала. Она была слишком увлечена этим высоким блондином, младшим лейтенантом, который свел ее с ума, когда ей было всего четырнадцать.

Как только Эллен написала ей, что ее брат после выпуска из Аннаполиса получил назначение на военно-морскую базу Сан-Диего, Габриэлла набралась храбрости и пригласила его на прием, который ее дядя и тетя давали в честь очаровательной Эрики Штерн, кинозвезды, занятой в новой картине Морриса «Ангел желания».

Все то время, пока гости кружили по освещенной японскими фонариками лужайке «Каса дель Мар» и не сводили глаз с белокурой красавицы, уроженки Будапешта, Ник Кемп видел только Габриэллу.

— Что с тобой случилось? — спросил он, пожимая ей руку. — Я едва узнал тебя.

— Я выросла, — улыбнулась она в ответ. — И кроме того, я на диете. Надеюсь, это пошло мне на пользу?

— Ты выглядишь потрясающе. Я глазам своим не верю. Эллен говорила мне, что ты похудела, но чтобы так! О-о!

Габриэлла постаралась не выдать своей радости.