Этот мир придуман не нами - Павел Шумил

— Миу, ко мне.

Если б не ошейник, я с такого расстояния ничего бы не услышала. Но вот настал час нашего хулиганства. Дернула рыжую за руку, мы поднялись и бок о бок вышли на сцену.

— Левой, левой, левой, — негромко командовала я. Подошли, четко замерли на полвздоха за левым плечом наших хозяев, положили ладони на плечи, поклонились господам и сели. Все это одновременно изысканно. Обе рыжие, красивые, в одинаковых ошейниках. И в один голос доложились.

— Рабыня по вызову явилась.

Линда знала, что я приду, а ювелир удивился. Но вида не подал. Кивнул, будто так и должно быть.

— Когда артисты ели последний раз? — негромко спросила меня Линда.

— Вчера, госпожа, — так же негромко ответила я. Хоть и тихо говорили, но нас услышали все. Потому что после нашего выхода все смотрели только на нас.

Линда повернулась к ювелиру и так же вполголоса:

— У меня с собой нет мелочи. Разменяй это на деньги и распорядись, чтоб купили на привозе продуктов и накормили всех.

Достала из кармана и высыпала перед ювелиром десяток ограненых рубинов — как у меня на парадном ошейнике.

Ювелир уже привык к выходкам Линды. Поэтому и усом не повел. А просто отвязал кошель, небрежно бросил рыжей на колени и распорядился:

— Все слышала? Передай Берре, чтоб занялась обедом, а сама возвращайся сюда.

— Слушаюсь, хозяин, — отозвалась Терра, поднялась, поклонилась, четко развернулась и ушла, покачивая бедрами. Все как я учила.

Только после этого ювелир достал небольшой пустой кошель, небрежно ссыпал в него рубины и убрал за пазуху.

— Продолжаем, — хозяин Амфитеатра проводил рыжую задумчивым взглядом. — На чем я остановился? Ах да. Остаток тканей. Можешь их забрать, уважаемый, со скидкой десять процентов, как договаривались.

Один из купцов молча поклонился.

— Ненужные декорации ты, уважаемый, обещал забрать на дрова. Кто их будет разбирать, пилить и колоть? Твои или мои? Если мои, то цена на треть выше.

— Имей совесть, уважаемый! Разобрать и распилить — и за это поднять цену на треть?

— Хорошо, на четверть.

— Не больше, чем на пятую. Четверть! Они что, золотые, эти доски?

И в таком духе — полстражи. Сколько заплатить хозяевам рабов, которых пригласили на массовку, сколько — оркестру, сколько водовозам, сколько уборщикам мусора. С некоторыми казначей тут же рассчитывался, и народа за столом становилось меньше. Шурртх тоже получил небольшую денюжку за аренду непорочных дев и, не считая, ссыпал в кошель. Но не ушел.

Берра вместе с десятком рабов отправилась на рынок. На ту половину, что называется привоз. «Поварешки» растопили печи, поставили котлы с водой на огонь, а мы с Террой все сидели за спиной хозяев как истуканчики. Нас во Дворце тренировали подолгу сидеть, но Терра вся извелась.

Наконец, все посторонние были отпущены, остались только самые уважаемые. И почему-то, два чиновника Службы закона и порядка. Указать им на выход никто не осмелился. Думала, сами уйдут, когда один поднялся и направился к выходу. Но он вернулся с главой Службы закона и порядка. Мне стало страшно. А тут очередь говорить как раз дошла до Линды.

— Первое и главное. Театра не будет! Вчера мне здесь доходчиво объяснили, — Линда осторожно потрогала царапину на щеке, — что я взялась не за свое дело. Второе! Все обещания и финансовые обязательства — относительно покупки рабов и прочего — я выполню. Как и договаривались, сегодня оплачу месяц аренды сцены Амфитеатра и служебных помещений. Я сказала.

Я сидела и хлопала глазами. Это же хозяин запретил Линде держать театр. А теперь все думают, что виноват глава Службы закона и порядка. Так ему и надо!

— Госпожа Линда, вчера произошел один неприятный инцидент. Намерена ли ты обратиться в суд в качестве истца? — подал голос один из чиновников Службы закона и порядка.

— Нет, если меня не вынудят к этому. Я долго думала вчера, и пришла к выводу, что ваш римм не хотел нанести мне оскорбления. Чьи-то злые шептуны напели ему в уши, чтоб поссорить нас. И им это почти удалось.

— Теперь я должен задать тот же вопрос тебе, уважаемый, — развернулся чиновник к своему римму. — Намерен ли ты обратиться в суд?

— Нет, — сухо ответил тот.

— Слова сказаны при свидетелях числом более трех и были услышаны. На этом наше дело закончено, и мы удаляемся.

Оба чиновника поднялись, развернулись и ушли. Даже жеста прощания хвостом не отмахнули. Остальные гости тоже начали расходиться. Но глава Службы закона и порядка подошел к нам и вежливо попросил Линду уделить ему четверть стражи на разговор без свидетелей. Я бы ни за что не согласилась, но Линда пошла. Шурр понял по моему лицу, что что-то не так, сел рядом, положил руку на плечо. Только успела ему пожаловаться, как услышала в ошейнике голоса. И начала скупо ему пересказывать.

— Извиняются перед друг другом. Он спрашивает, сколько должен за испорченных рабов. Госпожа говорит, что чужое горе в золотых не измерить. Опять извиняются. Госпожа спрашивает, кто нашептал ему в уши. Он не хочет называть, говорит, сам разберется. Ой! Он хочет со мной поговорить. Меня госпожа зовет.

— Не ходи, — посоветовал Шурртх

— Надо…

На ватных ногах, зажав в кулаках хвост, иду на вызов.

— За эту рабыню я отвечаю перед своим Владыкой, — негромко предупреждает Главу Линда.

На секунду отпускаю хвост, кланяюсь самым учтивым поклоном и вновь вцепляюсь в этого предателя. Он дергается, вырывается. Да что со мной? Чего я боюсь? У меня у самой папа Владыка. И хозяин Владыка. А этот — всего лишь Глава… Не помогает.

— Следуй за мной, — хмуро бросает он и идет по направлению к ложам. А хвост у самого… Бежать нужно от такого хвоста. Бежать и прятаться. Бросаю взгляд на Линду. Госпожа кивком подтверждает приказ. Подруга называется… Не может быть подруг среди господ, правильно мне говорили. Ну и пусть! Я тоже не хвостом сделанная. Моя мама воином была!

Господин заходит за угол и резко останавливается. Знаем мы такую шутку. Рабыня налетает на господина — и идет прямиком на конюшню получать пять плетей. Нас даже тренировали на это. Тело само среагировало. Скользящий шаг вперед и в сторону, чтоб его плечо не задеть, разворот лицом к господину и шаг назад для создания положенной по этикету дистанции. Замерла, ушки — сама скромность, глазки на его плечо смотрят. А он даже не оглянулся. Стоит столбом, только хвостом нервно хлещет. Думает. Размышляет…

— Вчера ты спасла мою жизнь и честь. Проси награду.

А сам даже не обернулся. Стыдно ему признавать, что чужой рабыне чем-то обязан. Тут во мне такая злость поднялась, что даже страх куда-то пропал. А что сделала бы мама на моем месте?