Записки психиатра. История моей болезни - Виктор Хрисанфович Кандинский

самого факта существования псевдогаллюцинаций, которые, даже будучи до крайности живыми, характера объективности не приобретают. Итак, источник объективирующего X не заключается ни в корковом чувственном центре, ни в периферическом нервном органе, ни в самом чувствующем нерве; следовательно, местом происхождения X является именно субкортикальный чувственный центр.

Если живейшей псевдогаллюцинации для того, чтобы сделаться галлюцинацией, недостает только специфического характера объективности, то можно выразиться так: псевдогаллюцинация равна галлюцинации минус X. Совершенно параллельно этому чувственное воспоминание равно первичному чувственному образу минус X. Только благодаря присутствию объективирующего X сознание не смешивает воспроизведенные чувственные образы с образами первичными, получающимися в результате актов непосредственного восприятия. В самом деле, если отвлечься от объективирующего X, то первичные и вторичные чувственные образы оказываются по существу своему одинаковыми между собой: они одинаково пространственны, resp., временны; одинаково являются темными, светлыми или различно раскрашенными (соответственно чему образы слуховые одинаково представляют различные оттенки звука, тон и тембр); одинаково они суть не что иное, как состояние нашего сознания; наконец, и те, и другие имеют своим органическим субстратом одни и те же клетки чувственных центров мозговой коры. Разница в интенсивности здесь не существенна; к тому же таковая существует лишь между образами воспоминания и первичными чувственными образами, но не между псевдогаллюцинациями и галлюцинациями (впрочем, образы воспоминания предметов, виденных резко, могут быть более интенсивными в сравнении с первичными чувственными образами предметов, по формам и краскам весьма неопределенных). Лишь присутствием или отсутствием объективирующего X в чувственном представлении дается нам возможность различать объективный образ от субъективного.

Итак, присутствие X в данном чувственном представлении является доказательством того, что в данном случае субкортикальный чувственный центр (вследствие внутренней ли или внешней причины – это все равно) действительно возбужден; соответственно термину «первичное чувственное представление» мы можем в данном случае присоединить к X эпитет «первичный». По прекращении акта объективного восприятия первичный X должен оставить в кортикальном чувственном центре свой след, по которому он может репродуцироваться. Для получения репродуцированного X уже не нужно участия субкортикального центра. Итак, вопрос сводится к следующему: может ли репродуцированный X (например, в тех случаях, когда он, как это бывает при живейших псевдогаллюцинациях, чрезвычайно интенсивен) в сознании быть смешан с первичным X, т. е. может ли он быть принят за последний. Факты дают на этот вопрос ответ совсем не двусмысленный. При нормальном состоянии сознания, когда дана возможность непосредственного сравнения репродуцированного X с X первичным, такого смешивания не происходит: воспроизведенный X тогда не принимается сознанием за X настоящий, и единственно в силу этого обстоятельства даже наиживейшая псевдогаллюцинация не получает характера объективности.

Иное дело в том случае, когда для сознания исключена возможность сравнения воспроизведенного X с X первичным, когда первичного X (за прекращением восприятия внешних впечатлений) в сознании в данную минуту совсем не имеется. Тогда воспроизведенный X неизбежно приобретает в сознании значение настоящего X, псевдогаллюцинаторный образ объективируется и получается кортикальная галлюцинация. Это другой путь происхождения галлюцинаций из псевдогаллюцинаций. Но эти чисто кортикальные галлюцинации могут получиться только при затемнении сознания до прекращения восприятий из реального внешнего мира. Помимо состояния помраченного сознания (в отношении восприятия внешних впечатлений) чисто кортикальные галлюцинации невозможны[87].

То, что я сейчас высказывал, не гипотеза, а прямое заключение из фактов. Факты благоприятствуют моему воззрению даже более, чем мне нужно для объяснения происхождения галлюцинаций из псевдогаллюцинаций; явлениями сновидения они нам указывают, что по прекращении восприятия внешних впечатлений галлюцинации получаются даже из обыкновенных (не особенно интенсивных) чувственных образов воспоминания и фантазии. Это значит, что когда в сознании нет ни одного первичного X, то воспроизведенные Х становятся на место X первичного даже в том случае, когда они не имеют большой интенсивности. Те самые чувственные воспоминания и фантазии, которые, когда мы бодрствуем, совсем не обладают характером объективности и потому нимало не рискуют быть смешанными с объективными чувственными представлениями, объективируются, когда мы перестаем нашими кортикальными чувственными центрами апперципировать внешние впечатления, т. е. когда мы впадаем в сон. Так, картины, произведенные на белом экране посредством волшебного фонаря, невидимы в ярком дневном освещении; но стоит лишь затворить ставни и двери комнаты, – и они выступят тогда весьма резко и ярко.

Таким образом, сновидения есть не что иное, как кортикальная галлюцинация, происходящая при указанных условиях путем объективизации образов воспоминания и фантазии. Патологические кортикальные галлюцинации тоже требуют, как conditio sine qua non, расстройства сознания в отношениях его к внешнему миру, т. е. расстройства или прекращения апперцептивной деятельности чувственных центров мозговой коры, но они чаще происходят путем объективизации не простых представлений воспоминания и фантазии, но псевдогаллюцинаций, значит, в последнем случае предполагают собой болезненное усиление внутренней продуктивной деятельности кортикальных чувственных центров. Этим способом галлюцинации происходят при наркозе; в гипнотических и сомнамбулических состояниях, в трансе, в экстазе, в тяжелых формах delirii trementis и delirii febrilis, в гистерических и эпилептических состояниях помраченного сознания, в кататоническом ступоре, в очень острых формах идеофрении, когда расстройство сознания достигает высокой степени.

Во избежание недоразумений, я должен еще оговориться относительно двух пунктов.

Может быть, кто-нибудь вздумает сделать такое возражение: если причина того, что наши воспроизведенные чувственные образы не объективируются, заключается в возможности непосредственного сравнения их с первичными чувственными образами, то почему наши зрительные воспоминания не объективируются подобно тому, как в сновидении, когда мы просто закрываем глаза? Ответить на подобный вопрос вовсе не трудно. Во-первых, закрыть глаза – вовсе не значит устранить восприятие внешних впечатлений. Все, что существует вне нашего сознания, есть для последнего внешность, и самое наше тело в этом смысле есть такая же внешняя вещь, как любой предмет внешнего мира. Закрыв глаза, мы даже не перестаем видеть, потому что темнота есть своего рода ощущение; кроме того, наше темное поле зрения никогда не бывает вполне свободно от световых пятен, клочков светящегося тумана и тому подобных световых субъективных метеоров, которые в восприятии получают характер объективности, потому что происходят от внутренних органических раздражений в сетчатке глаза и в зрительном нерве. С давних пор слепые, у которых теряется само ощущение темноты, теряют вместе с тем все свои зрительные воспоминания и перестают «видеть во сне» (сохраняя способность грезить слуховыми представлениями). Если слепые еще не успели утратить своих зрительных воспоминаний, то последние не получают характера объективности до тех пор, пока не прервалось восприятие внешних впечатлений, действующих на все другие чувства (слух, осязание, мышечное и общее чувства). Осязательная или слуховая объективность есть все-таки объективность, и возможность непосредственного сравнения отсутствия объективности в произведенном зрительном образе с объективностью, имеющейся в непосредственном слуховом или осязательном