Колосья под серпом твоим - Владимир Короткевич

И осекся. Автух положил ему на плечо ладонь, встал.

– Не вякай… Наше дело маленькое. Слушай… вот.

Неприятные люди были Лопаты. Андрей и Кондрат, переглянувшись, поняли, что подумали одно и то же.

– Они нас тут ожидают, – сказал Корчак. – А я иду в другое место. Куда – услышите. Вы остаетесь. Передавайте мне вести. Людей готовьте, кто захочет. Ты, Автух, сразу, как только узнаешь, что солдатни убавилось, – кто мне. И я приду! Ну, кто из вас тогда со мной пойдет? Лопаты – это ясно. А кто из Кахнов?

– Я, – неожиданно ответил с верхушки дуба головастый Левон. – Вы там тише, по воде далеко слышно.

– Хорошо, – притих Корчак. – Еще. Смелее, хлопцы! Помогать-то вы тут все помогали. И жратву собирали… и порох… и прятали, когда нужно. А вот когда вернусь, пойдете со мной? Когда наших "благодетелей" трясти будем?

– Пожалуй, я, – буркнул Иван.

Кондрат и Андрей переглянулись. Иван был любимый брат Галинки.

– И я, – сказал Петрок Кахно. – Я с Левоном.

– А вы?

– Мы – нет, – ответил за себя и Цыпрука Макар. – Не выпадает. Землю кому пахать?

– Как хотите, – сказал Корчак. – Проспите только царство небесное.

Глаза Корчака встретились с глазами Когутов:

– А вы?

Кондрат взглянул на Ивана, и тот ухарски подморгнул ему.

– Что ж, – вздохнул Кондрат, – пожалуй, что и мы. Чего уж тут. Бунт так бунт. Каждый год бунты.

Приднепровье действительно бунтовало часто.

– Хорошо, – кивнул Корчак.

– Ты не сердись, – сказал Цыпрук Кахно, – мы не доносчики. Будем помогать.

– И на том спасибо, – склонил голову Покивач. – Вольному воля.

– Ты обещал Даньку-пастуха привести, – сказал Кондрату Корчак. – Что там?

– Не соблазняется, говорит: чепуха все. Что мне, говорит, девок мало или еды? Кормят, говорит, люди и в торбу кладут, и на зиму дают.

Кондрат так передразнил Данькину интонацию, что все захохотали.

– Теперь, хлопцы, казаки, говорите, кого тут прежде всех палить будем, когда приду, – сказал Корчак.

Все примолкли. Одно – бунтовать "где-то там", и совсем иное – в округе, где все друг друга знают. Одно дело – пускать красного Будимира где-то под Дощицей, а другое – обрекать на "огонь и поток" людей, которых знали.

– Земли Загорских нам не по зубам, – подтолкнул людей Корчак. – Эти хоть и спокойные, но отчаянные. Так будут защищаться – пыль от нас полетит.

Добродушный Петрок Кахно вдруг рассердился:

– На таких нападать мы тебе, Корчак, не товарищи, вот что.

– Что, телята?

– Телята не телята, а против таких идти – душу загубить. На злых тaк пойдем, что нас еще на сворке держать надо будет. А добрых не трожь.

– А панщина?

– Не они ее завели.

– Панщина…

– Тьфу! Ты иди глянь, как в Могилеве лупаловские кожемяки живут! Как гребенщики в Подуспенье! Кровью харкают, а вольные люди.

– Чего спорим? – упрямо сказал Корчак. – Я не согласен. Но я ведь говорю – не по зубам, – так с кого?

– С Кроера, – подал голос с дуба Левон Кахно.

– С него, – поддержал Петрок, – с него, собаки.

– И то правда, – сказал Корчак. – Я сам говорить не хотел. Подумали б: из-за себя. Согласен. Кроер. Еще кто?

– Браниборский, – подсказал Юлиан Лопата.

Автух запыхтел, как еж.

– Зачем? Он, говорят, волю дать хотел.

– А ты спросил мужиков? – Глаза Покивача блеснули. – Не хотят они такой поганой воли без земли.

– Нам, хлопцы, вообще трудно будет, – вдруг сказал Иван. – Время малость не то. – Он стыдливо улыбнулся. – Я не боюсь, но просто… слухи эти, что вот-вот волю дадут. С землей. Кому охота, ожидая такого, голову свернуть? Каждая община как каменная глыба. Не сдвинешь. Лежит на своем клочке поля и молчит.

Иван словно бы высказал мысли каждого. Потому что все боялись и подсознательно чувствовали: народ теперь не поднять. Но и ожидание было хуже смерти.

А Корчак знал все лучше других: не поднять народ. Все ждут. Не поднять. Разве что потом, когда воля выйдет какая-то не такая, как ожидали.

Но ему было невмоготу ожидать. Еще и еще ожидать. Как ожидал уже семь лет. Молчать. Бесконечно менять убежища. Возможно, еще три-четыре, семь лет.

Однако мыслей своих им высказать он не мог. И поэтому с деланной решимостью сказал:

– Поднимем не поднимем… это тогда ясно будет. Не поднимем, так подождем. Под нами не горит. А попытаться надо. Быдло уже мы, а не люди – вот до чего довели. Кроер грабит, Мусатов стреляет в людей… Защиты темному человеку нет. Придешь в суд – что докажешь, когда языка их не понимаешь?… Волки. А с волками по-волчьи… – И прервал сам себя: – Значит, решили – Браниборского… Еще кого?

Воцарилось молчание.

– Раубича, – сказал вдруг Кондрат.

– Ты что? – попытался было остановить брата Андрей.

Но Кондрат повернулся к нему и одними губами бросил:

– Молчи!

Лицо было такое резкое и гневное, что Андрей умолк.

– Раубича, – повторил Кондрат.

– Зачем? – спросил кто-то.

Над челнами повисло неловкое молчание. Никто, кроме Андрея, не понимал, почему Кондрат отдает на растерзание будущему разгрому и огню внешне сурового, но справедливого пана Яроша.

Андрей сидел и только молился про себя, чтобы никто не догадался о причине – о позоре Загорских. Но никто, видимо, ничего не знал.

– У Раубича можно разжиться оружием, – сказал Кондрат. – Можно и у других богатых родов, но те стерегутся.

– Нечестно, – сказал Петрок.

– А дочь куда отдает? – вдруг вступил в разговор сонный Автух. – С кем породниться хочет?

Андрей мучительно покраснел. Разговор все время вертелся вокруг опасного: Ходанский – Раубичи – предложение дядькованого брата… Вот-вот…

– Волка к волку тянет, – мрачно сказал Корчак. – Согласен, пускаем огонь.

Лицо Кондрата сияло гневной радостью.

– Раубича, – словно не мог оторваться от этого имени, повторил он. – Ужей гонять собрались, а про гадюку никто не вспомнил. Ходанских палить надо.

– Хиба только палить? – с вершины дуба спросил улыбчивый Левон.

– Зничтожить, – сказал старый Лопата.

– Значит, так, – подвел итог Корчак. – Как только здесь успокоятся – пускай даже через год, – собираемся и идем. Вначале делимся на две группы. Одна – на Кроера. Вторая – на Ходанских. Оттуда…

– На Рубича, – сказал Кондрат.

– …на Раубича, потом подпустим петуха Браниборскому и на помощь тем, кто в Кроеровщине.

– Почему так неровно? – спросил Янук.

– Очень просто, хлопче, – сказал Корчак. – Ты там не был, а я имел счастье. У него этих собутыльников, загоновых пропойц, сотня, да и черкесов вряд ли он отпустит. Знает. Малой кровью не обойдется. Так что одни обложат, чтоб сорока не пролетела, подмогу не позвала. А другие дела свои сделают, да и придут.

Синее море половодья лежало вокруг. Плясала по нему золотая рябь. С верхушки дуба вдруг послышался голос Левона:

– Човен с этими двумя.

Люди начали собираться, отвязывать челны. Левон ловка, как куница, спускался с дерева.

– Поговорили, – сказал Корчак. – Ах, жаль, нельзя… Мужик рядом. Подплыть бы да отправить этого кувшинки растить.

И тут Андрей увидел, как страшно изменился в лице брат.

Кондрат ловко, как кошка, вскочил на ноги – душегубка почти не качнулась.

– Ты пожалеешь, коли тронешь его или кого-то из Загорских.

Корчак покраснел, и сразу на его загоревшем лице выступили два, крест-накрест, шрама – следы плети Кроера.

– Ого! – сказал Корчак. – А ну!

Под свиткой, у ног Покивача, шевельнулось дуло ружья. Андрей взял в руки острогу.

Корчак обвел нахохлившихся противников глазами и сдержался:

– Объясняй.

– Он мой брат. И этого достаточно.

– Оно и видно, что панские лизунчики, – сказал Янук. – Панскую землю панскими лошадьми пашете. На панские деньги Павлюк с Юрасем школу кончили…

Он умолк. Широкий, белый от работы трезубец остроги висел на уровне его глаз.

– Лизунчики… – сказал Кондрат. – Мы, Янучок, не лизунчики, а дурни, когда с таким сбродом, как ты, вместе головы сложить собираемся. Не стоило б. А ты же, наверно, слышал, по чьей воле та девка Ходанских землю да свободу получила? Не по твоей. И по чьей воле панщины на этом клочке земли почти нет, тоже слышал. И что сам ты ни насилья, ни сгона не знаешь… И на кого поэтому соседи зубы точат.

Бросил острогу. Андрей, зная брата, только вздохнул: пронесло.

– Да тебе этого, губа ненасытная, мало. Ты не обо всех думаешь. Ты сам бы только все, что вокруг, под зад сгреб, да и сидел бы, пока… аж до сердца не сгнил бы. Серый князь, морда твоя паскудная… – Задохнулся. – А тот простой. С нами, со всеми сермяжниками, как равный. Если б тебе его силу, мы через неделю взвыли б. Кровью сплыли б.

Повернулся к Корчаку:

– Погибать с тобой согласны. Но если что-то этому роду будет, Озерище тебе враг, Витахмо – враг, Студеный Яр – враг.