Блюз чёрной собаки - Дмитрий Скирюк

Я вздохнул.

— Показаться ты тоже не можешь?

— Могу. Но не хочу.

И он хихикнул.

Смешок этот, признаюсь, окончательно меня достал, да и весь диалог начал раздражать. Голос-невидимка, вопросы, ответы… Прямо «Аленький цветочек» какой-то. Всё по Аксакову, только вместо девицы с цветочком — дурак с собакой. Скомандовать, что ли, Тануке «ищи», или сразу «фас», чтоб понтов не кидал? Вдруг получится? Вон она у меня какая — проглотит, не подавится… Однако нахрапом всё-таки, наверное, этого гада не взять. И, раз другого способа узнать что-нибудь у меня нет, придётся играть по чужим правилам.

Знать бы ещё эти правила…

Как всё-таки мерзко разговаривать, не видя собеседника! Ладно, представим, что мы говорим по телефону.

Я отодвинулся от края обрыва, подобрал ноги под себя и уселся поудобнее.

— Так что ж ты раньше-то молчал, а, Голос?

— Присматривался: ты или не ты.

— О… Вот как? Мы знакомы?

— В некотором смысле.

— Ладно, — проговорил я. — Тогда продолжим разговор. Ты кто? Дух?

— Можно сказать и так.

— И для кого ж ты… э-э-э… посредничаешь?

— Слушай, давай не будем, а? — недовольно сказал Голос. — Ты ведь зачем-то пришёл сюда?

— Не «зачем», — поправил я его, — а «за кем». И вообще, хватит болтать. Времени нет.

— Времени нет? — повторил голос. — Времени… нет… Ха! Ха-ха! — вдруг рассмеялся он. — Это ты верно сказал — времени нет!

И он опять захохотал. Я терпеливо ждал, когда приступ веселья кончится, потом спросил:

— Ты поможешь мне найти Сороку?

— Пошли! — азартно позвал меня Голос.

— Э-э, постой! Куда это «пошли»? И потом, я, может, и пойду, а вот она, — я позвенел цепочкой, — она — вряд ли.

— А ты её попроси, — предложил Голос.

— А если всё равно не пойдёт?

— А ты хорошенько попроси.

Я взглянул на свою провожатую.

— Как думаешь, стоит ему доверять? — спросил я. Вместо ответа та развернулась и уверенно потащила меня куда-то обратно в лес. Ладно, подумал я, попробуем поверить. Я задрал голову в небо.

— Эй, ты! — крикнул я. — Где ты там? Мы идём. Показывай дорогу.

— Она и так знает, — сказал Голос. — Но чем топать, можно добраться быстрее. Я могу помочь. Хочешь?

— Это как?

— А вот так!

В следующий миг что-то подхватило нас обоих, земля ушла из-под ног, и мир завертелся у меня перед глазами.

Через секунду лес исчез. Я не успел испугаться, как мы с Танукой уже стояли на Комсомольском проспекте, на бульваре возле ЦУМа.

— Пройдёмся? — предложил Голос. Я с недоумением огляделся.

Город выглядел серым, выцветшим. Бледное небо, пятиэтажные дома в проплешинах осыпавшейся краски… Даже яркие пятна рекламных щитов и растяжек смотрелись блёкло. Вокруг сновали люди, не обращая на нас решительно никакого внимания. С некоторым удивлением я заметил, что тела их словно бы полупрозрачные и с теми самыми блуждающими искорками внутри, о которых я уже упоминал. Воздух душный и затхлый. Страшная жара, обрушившаяся на город, продолжала делать своё чёрное дело. Не ощущалось ни малейшего дуновения, словно мы находились в закрытом помещении, а не на улице. Я чувствовал себя так, будто оказался в голограмме, некоем подобии компьютерной игры. Невольно вспомнился фильм «Матрица» — вот сейчас всё остановится, замрёт, и я останусь в городе, населённом манекенами, пустыми оболочками, скинами на компьютерных каркасах. Или правда, что мир — компьютерная программа?

— Нет, Жан. Мир — не компьютерная программа, — сказал Голос.

Я вздрогнул и огляделся. Обладатель голоса по-прежнему оставался невидимым.

— Ты что, мысли мои читаешь?

— Боже упаси! Конечно, нет. Просто не нужно семи пядей во лбу, чтоб догадаться, о чём ты сейчас думаешь.

— Да, пожалуй… — признал я и снова принялся оглядываться. — Зачем ты нас сюда затащил?

— Надо.

Игнорируя наш разговор (а может быть, наоборот — в знак некоего протеста), чёрная псина нагло фыркнула, уселась на газон и принялась чесаться, скорее по собачьей привычке, чем по причине наличия блох — вряд ли они могли существовать в этом «кармане бытия». Я почувствовал себя так, будто вывел на прогулку свою домашнюю питомицу. Забавно было бы встретить сейчас кого-нибудь знакомого. Впрочем, для прохожих я по-прежнему был невидимкой, не существовал. Несмотря на всё происходящее, я помнил, что сейчас на самом деле ночь. А раз тут день, тогда напрашивался вывод: то ли этот мир не настоящий, иллюзорный, то ли он вовсе моя галлюцинация.

Странно, подумал я. Что, если люди меня не видят и не ощущают потому, что я на другом уровне бытия? Так, может, потому и я не вижу и не ощущаю обладателя Голоса, поскольку он находится на ещё более глубоком уровне?

Пока я размышлял, моя «подруга» встала и двинулась вниз, к картинной галерее, «кафедральному» холму, а в перспективе — к набережной Камы. Чем одёргивать её и останавливать, я предпочёл пойти следом. Пройдусь в самом деле, чего мне терять?

В конце концов, ведь времени нет.

Вот так, вдвоём с собакой, мы неторопливо миновали спуск, пропустили троллейбус, пересекли Коммунистическую и стали подниматься в гору.

— Ничего не хочешь спросить? (Это Голос снова дал знать о себе.)

— Пока нет, — несколько неуверенно ответил я. — Разве что сам что-нибудь скажешь. Я сюда не рвался, это твоя инициатива. Что ты хотел нам сказать?

— Посмотри вокруг. Посмотри на людей.

Люди шли мимо, останавливались, сходились, расходились… Как странно, подумал я, оказывается, я давно не разглядывал людей на улице. Последние пару лет я хожу с опущенной головой, глядя в асфальт, или смотрю на что-нибудь другое — на деревья, на дома, ища, быть может, выгодные ракурсы для съёмки. Но ведь, если честно, меня мало в последнее время интересует фотография. Я ещё раз огляделся. Люди. Обесцвеченные, серые фигуры в сером, потерявшем краски городе. Как будто тот памятный дождь смыл с них краски, растворил, перемешал и унёс в Каму. Странные искорки не спасали дела — стоило вглядеться, задержать взгляд на каком-нибудь отдельном человеке, и фигура начинала изменяться, двигаться, «истаивать», менять размеры, очертания. А секунд через пятнадцать-двадцать такого разглядывания некоторые фигуры и вовсе переставали походить на людей, начиная смахивать на диковинных тварей… А что стала рисовать больная девочка? Танцующих полулюдей-полуживотных, геометрические узоры, незнакомые пейзажи…

— Это их души? — с замирающим сердцем предположил я.

— В некотором роде, — в уже привычной манере подтвердил мою догадку Голос. — Это, если можно так сказать, их «внутренняя сущность». «Ка», если использовать терминологию египетских жрецов.