Блюз чёрной собаки - Дмитрий Скирюк

Итак, начнём сначала.

Танука сейчас не могла говорить (да и соображала, наверное, не больше собаки). Но ведь там, в нашем мире, она прекрасно знала, что здесь будет именно так! И она весь вечер, всю дорогу упорно пыталась втемяшить мне одну мысль, повторяла раз за разом:

«Всё зависит от тебя».

То бишь от меня.

Я уже убедился, что могу не дышать. Но кто мне запрещает это делать?

Сердце моё забилось от волнения. Я стоял на пороге разгадки, оставалось только проверить свою мысль и сделать первый шаг.

— Свет! — скомандовал я.

И стал свет.

…На берег реки мы вышли минут через пятнадцать. Мы бы вышли быстрее, если б в первые пять минут моего субъективного времени я не пытался «объять необъятное». Проще говоря, я проверял свои возможности по изменению себя и окружающего мира. Результаты были… странные. У меня не получилось: рвануть на Луну, превратить лето в зиму, вызвать дождь, организовать киоск с шавермой за следующим деревом, добавить себе роста, немедленно, сейчас же пробудиться у костра в реальном мире и разорвать усилием воли цепочку, которая нас соединяла.

Теперь о том, что у меня получилось. Мне удалось превратить ночь в день, «включить» цвета и звуки и, наконец, сориентироваться на местности и выйти на берег реки. С цветом, правда, вышло не всё гладко — то он вовсе пропадал, то краски делались искусственными, яркими, как на плохом мониторе. Всё восстанавливалось без труда, но приходилось постоянно усилием воли «держать картинку». Вообще, трудно было подвести разумную базу под мои теперешние возможности/способности и понять, почему мне то нельзя, а это можно. Логика во сне не действует. Вероятно, дело касалось каких-то более глубоких «степеней погружения». Возникало впечатление, что я могу увидеть и почувствовать всё, что есть, но не могу коренным образом что-нибудь изменить. Оставалось непонятным, где я и, главное, что я собой представляю: материальное тело, сгусток энергии или вообще — плод собственных галлюцинаций.

Всё это странным образом напомнило мне сон, приснившийся когда-то: будто я гуляю в парке, а около дорожки стоит шарманщик с попугаем и коробкой с «билетиками счастья». До сих пор удивляюсь, откуда в моём сне взялся такой странный образ, — в наших краях не встретишь такую парочку даже на празднике. Единственный шарманщик, о котором я вообще хоть что-то знаю, — папа Карло из сказки Толстого. Ну да ладно. Естественно, я не мог пройти мимо. Я кинул в чашку монету и, под шипящие звуки вальса, доносящиеся из раздолбанного ящика, получил от попугая картонный квадратик, на обороте которого обнаружил следующую надпись:

«ВЫ — ПАРОДИЯ НА САМОГО СЕБЯ».

Помню, я так удивился, что сразу проснулся и всё утро гадал, что бы это значило.

Подобное чувство владело мною и сейчас. Я был «я» и в то же время «не совсем я». Но в чём заключалась разница, я, хоть убей, не смог бы сказать.

Река, протекающая по дну глубокой ложбины, несла свои воды равнодушно и неторопливо: неширокая, мутноватая, с заросшими, нетронутыми берегами. На склонах зеленел тёмный хвойный лес. И только. Никакой зацепки, обычная среднестатистическая полугорная речка Среднего Урала. Тем не менее моя память фотографа настойчиво твердила, что я здесь уже был, а если не был, то когда-то видел. Но когда и как? Я размышлял над этим около пяти минут, пока не вспомнил, что случилось со мной в кинотеатре (не в туалете, а раньше, в зале).

Я посмотрел направо, налево, увидел поворот и три знакомых камня-останца, и меня обдало холодком.

Река была та самая, которую я видел на экране. Разве что с другого ракурса.

Классическое deja vu.

— Вот оно, значит, как… — пробормотал я, присел, машинально сорвал стебелёк с намерением пожевать, но травинка оказалась без вкуса и запаха и больше походила на соломку для коктейля. Я с отвращением выплюнул её и вытер губы рукавом. Посмотрел на свою провожатую. Собака стояла рядом, с интересом следя за мной и не делая попыток удалиться или помешать.

— Ну что, подруга, — сказал я, чтоб хоть что-то сказать, — хоть бы ты мне помогла, а? Что смотришь? Ты меня понимаешь вообще?

При свете «дня» глаза собаки сияли не так сильно. Я даже задумался, не показалось ли мне, но проверить не решился, да и как? Опять свет выключать? А вот интересно, вдруг подумал я, когда я попросил её остановиться, она отреагировала правильно. Но то могло быть и совпадением. Может быть такое, что Танука — во сне или ещё как-нибудь — обучила её нормальным собачьим командам? Я задумался, вспоминая. «Фас» «Взять?» Не то… Требовалось самое простое, элементарное.

— О! Сидеть! — наконец нашёлся я. Но собака не отреагировала. Я повторил команду — ноль эмоций.

— Лежать! — попробовал я другую.

Снова никакого результата. Так… Попробуем иначе.

— Голос! — скомандовал я.

И вздрогнул, когда откуда-то вдруг раздалось насмешливое: «Чего тебе?»

От неожиданности я чуть с обрыва не сверзился. Комья земли посыпались в воду, я упёрся ладонями в землю и в последний момент затормозил на краю. Честно говоря, в этот момент я совершенно растерялся и не придумал ничего лучше, чем задать самый дурацкий вопрос из возможных.

— Кто здесь? — спросил я, вертя головой.

— Я, — отозвался голос.

Я никак не мог понять, где находится мой собеседник, — голос будто рождался у меня в голове. Я опять внимательнейшим образом огляделся — в пределах видимости ни души, и только боковым зрением удавалось зацепить ускользающий огонёк, то справа, то слева, хотя это мог быть и оптический обман. Я снова посмотрел на собаку.

— Это ты говоришь? — неуверенно спросил я.

— Нет, это не она говорит, — недовольным тоном ответил мне этот «некто».

— А кто говорит?

— Я говорю.

— А кто ты такой?

— Всё тебе скажи, да покажи, да дай попробовать… — ворчливо сказал обладатель голоса. — Так я тебе своё имя и назвал!

— А что, не хочешь?

— Не имею права.

— Ни фига себе… А чего ж тогда говоришь со мной? Или скучно?

— Меня… ну, скажем так, попросили, — уклончиво ответил тот. — Считай, я как бы посредник при переговорах. Тебе же нужно с кем-то говорить?

— Ах, вот даже как… И как мне называть тебя? Комиссаром?

Возникла пауза. «Один-ноль в мою пользу», — с удовлетворением отметил я. Кажется, мне удалось его удивить.

— Почему комиссаром? — настороженно спросил он.

— Ну, по-латыни «комиссар» и есть «посредник», — пояснил я. — Или ты предпочитаешь греческий?

— Греческий… — задумался тот и внезапно повеселел: — А что, это идея! Зови меня «голос». Просто Голос. С большой буквы. Вполне по-гречески.