Брежнев - Леонид Млечин

Василий Филимонович прославился тем, что практически никогда не выступал. Он предпочитал молчать. Его крупная голова с зачесанными назад волосами на протяжении многих лет была неотъемлемым атрибутом всех торжественных собраний в Москве, посвященных культурным мероприятиям. Но никто не мог припомнить, чтобы он хотя бы раз что-то сказал. Не разговаривал даже с соседями по президиуму.

Его предшественник Поликарпов ощущал себя хозяином и был заинтересован в том, чтобы его хозяйство процветало.

«О Шауро, – писал Алексей Кондратович, – этого сказать никак нельзя. Хозяйство для него уже не существовало. Есть должность, пост, позволяющий быть, казаться, представляться и присутствовать. А хозяйство со всеми заботами – одна тягость. И от хозяйства карьера может пострадать, переломиться и даже кончиться. Поэтому главная задача и заповедь – ничего не делать, по возможности ни во что ни вмешиваться, ни с кем не портить отношения. Ни о чем не беспокоиться, бездействовать и избегать самого опасного – решений.

Шауро – руководитель новой, сугубо аппаратной формации».

Рассказывали, что он неплохо играл на баяне. Переехав в Москву и разобравшись в новой жизни, он заказал себе в типографии бланки поздравлений с различными праздниками, которые были подписаны на иностранный лад: «Василий Ф. Шауро».

Вся жизнь Василия Филимоновича проходила в улавливании мнения высшего начальства. Подчиненных он подбирал таких же. Перевел из Минска Бориса Владимировича Павленка, которого сделал заместителем председателя Госкино. Павленок, по воспоминаниям кинематографистов, стал главным цензором в кино. Сам же он впоследствии рассказывал, что всего лишь исполнял команды, поступавшие со Старой площади.

Судьба поэта

1 сентября 1967 года Твардовский записал в дневнике впечатления от встречи с руководителем отдела культуры.

Главный редактор «Нового мира» добивался возможности опубликовать проспект журнала на будущий год, где значились произведения Солженицына и других авторов, которых не пропускала цензура.

Шауро отказался что-либо решать, объяснив таинственно:

– Я должен уехать на длительный срок.

Он не учел, что от его секретарши Твардовский знал, что Шауро просто уходит в отпуск. Но признаться в этом завотделом ЦК не мог, уйти в отпуск – это не звучит!

– Но как же быть с проспектом? – настаивал Твардовский. – Завтра начинается подписка.

– Я говорил с Петром Ниловичем (Демичевым) о нашей с вами беседе по телефону. Он сказал, что я правильно посоветовал вам не включать в проспект эти произведения.

– Но вы же сказали, что невключение их означало бы, что мы от них отказываемся. Как же вообще быть теперь?

– Посоветуюсь с товарищами в отделе.

– Но если вы не можете мне ничего посоветовать, то что же они посоветуют? – резонно заметил Твардовский.

И в самом деле: с каких это пор подчиненные поправляют начальство?

– Ну, не знаю. Тут в понедельник приезжает Петр Нилович, товарищи ему доложат.

– Так я уж сам ему позвоню.

– И того лучше, – с явным облегчением сказал Шауро.

И такой человек, который не мог решить ни одного вопроса, руководил отделом культуры почти двадцать лет. Причем Шауро мог неделями уклоняться от неприятного разговора.

В октябре 1967 года Твардовский вновь пытался дозвониться Шауро. Александр Трифонович в деталях описывал всё это в дневнике.

Цековская секретарша Антонина Васильевна, которая работала еще у Поликарпова, извинялась перед Твардовским:

– Ах, Александр Трифонович, мне уж и неловко.

– Нет, Антонина Васильевна, это мне неловко перед вами, и сейчас неловко, но я прошу вас передать Василию Филимоновичу, что я звонить больше не буду.

Она вздохнула:

– Я передам…

Звонок. Твардовский снял трубку. Какой-то неуверенный голосишко:

– Это редакция?

– Да.

– «Новый мир»?

– Да.

– Мне Александра Трифоновича.

– Я слушаю.

– Это Шауро.

– Ах, боже мой, значит, медведь в Брянском лесу протянул-таки ноги, – Александр Трифонович не отказал себе в удовольствии поиронизировать…

Константин Симонов рассказал Твардовскому историю получше. Демичев выступил за публикацию военного дневника Симонова. Обрадованный Константин Михайлович пришел к Шауро.

Шауро недовольно покачал головой:

– Да, Петр Нилович так сказал, но я лично считаю, что это было бы необдуманным решением, надо посоветоваться, взвесить…

Шауро считал, что Демичев либеральничает, а это опасно. Оказался прав. И симоновские дневники не напечатали, и Демичева из секретарей ЦК убрали, а Шауро сидел на своем посту до горбачевских времен.

Василий Филимонович не зря дорожил своим креслом. Оно гарантировало благополучную жизнь. Галина Ерофеева при встрече показала Шауро альбом Сальвадора Дали. Заведующий отделом культуры ЦК КПСС обратил внимание на прекрасную картину «Леда и лебедь», где художник в образе Леды изобразил жену.

– Свою жену – и голой! – воскликнул с возмущением тот, кто вершил судьбу культуры.

О, святая простота, пишет Галина Ерофеева, Шауро, видимо, никогда не видел полотен с изображением жен Рембрандта и Рубенса.

Шауро пригласил Ерофеевых к себе в гости, когда отдыхал в Крыму на госдаче:

«Он явно гордился своими трехкомнатными апартаментами с концертным роялем, где жил один и куда заказал для нас обед. Вышколенная официантка в кружевной наколке подавала блюда, приготовленные первоклассным поваром.

Никогда, ни до, ни после, я не ела таких крошечных, тающих во рту пельменей, изготовленных вручную. Но гвоздем меню была необыкновенная рыба, привезенная угощавшему нас хозяину из Ростова-на-Дону, как он пояснил, его «крестником», секретарем обкома, которого он ездил выдвигать на этот пост. Верный традициям, сохранявшимся со времен боярской Руси, тот одаривал своего покровителя натурой.

Спускаясь по лестнице к небольшому приватному пляжу дачи, я с превеликим удивлением обнаружила, что тут же рядом располагался обыкновенный кемпинг, где шла привычная жизнь туристов-«дикарей»: люди готовили какую-то немудреную еду, мыли детей, стирали свое бельишко, развешивая его на кустах, вплотную примыкавших к территории.

И этот разительный контраст двух стилей отдыха, кажется, никого из обитателей дачи не смущал.

Партийные «хозяева жизни» давно привыкли к своему особому положению и воспринимали как должное, когда на выходе из моря на их ответственные спины набрасывала махровые простыни дежурившая на пляже медсестра».

Если бы стенограммы заседаний политбюро по идеологическим вопросам опубликовали сразу, у многих талантливых писателей, художников, ученых опустились бы руки. Не зная, каковы реальные настроения в политбюро, они строили догадки, питали иллюзии и надеялись воздействовать на власть.