Песня цветов аконита - Светлана Дильдина

Аоки закутался в шкуру и заснул, и спал долго. Возле него можно было бить в гонг — только замотал бы шкурой голову и продолжил бы спать.

Наконец вернувшись в реальный мир, сел, помотал головой — волосы растрепались совсем — и огляделся. Вчерашний сброд никуда не делся, а волков, которые снились Аоки, не было и в помине.

— У вас тут вода есть? — обратился он к первому прошедшему мимо.

— Ну? Пить, что ли, хочешь?

— Хочу стать на человека похожим, а не на вас, — он поднял вверх две крупные пряди волос на манер рогов. Ему швырнули большой котел, и мальчишке пришлось повозиться, сначала набивая котел снегом, потом разжигая огонь — дрова издевались, а не горели. А места над общим огнем ему не предложили — там булькало какое-то варево.

Потом он долго отмывался прямо на холоде. На него смотрели и хохотали почище, чем в дни памятного его пребывания в цирке. Наконец чистый, мокрый, промерзший и злой он сидел у огня, переодевшись в принесенное Ужом и завернувшись в небольшую бурую шкуру — наверное, волчицы. Согреваясь, долго не замечал ничего вокруг, а потом услышал явно девичий голосок и удивленно повернул голову.

Девочка в теплой курточке, расшитой темной сушеной рябиной, смотрела на Аоки, не отрываясь. Взгляд был испуганным и восхищенным — словно увидела самоцвет или что-то, столь же красивое и дорогое, — и вот-вот скажут грубо «чего уставилась?!».

Взъерошенные волосы Рысенка сейчас отливали золотом — редкость в Солнечных землях. Одежда с чужого плеча не могла скрыть ладной фигуры. По сравнению с остальными он казался переодетым отпрыском знатного Дома.

— Хину, девочка, ты, никак, нашла своего героя? — почти пропел Уж. Вокруг засмеялись — а девочка вспыхнула, опустила лицо, протянула корзинку Аоки, повернулась и убежала, легко перепрыгивая с камня на камень.

— Чего я ей сделал? — буркнул подросток.

— Понравился.

— Ненормальная.

— Пожалуй, — откликнулся Уж и, нагнувшись к мальчишке, продолжил другим тоном

— Хину и дед ее нам помогают. Попробуй только обидеть девчонку. Она — дикий цветок, наивная. Если хоть слезинку из-за тебя обронит — башку сверну, понял?

— Если ты такой образец благородства, что же с шайкой связался? — огрызнулся мальчишка.

— Плевал я на благородство. Сказал же — они помогают нам. Не больно-то много таких.

К жизни на новом месте привыкал долго. Раньше повсюду пользовался вниманием, а тут был никому не нужен. Только Суори оттачивал на нем свое остроумие. И Аоки прямо распирало от желания доказать, что он не шваль подзаборная, которая только хныкать умеет, и не белоручка из богатого дома, — и стать своим. Он не чувствовал приязни к этим горным разбойникам, но все вскипало в душе при мысли — он здесь никто. Не бывать такому! Если уж быть — непременно первым. Все равно где.

Только для одного существа он первым и был. Глаза, круглые и светлые, словно спелые лесные орехи, глядящие с обожанием, исцарапанные пальцы и походка горной козочки, диковатая, робкая и грациозная — Хину. Не нужно было обладать тайным зрением, чтобы понять — каждым жестом и темным румянцем, и неровным дыханием она говорит одно:

"Ты — золотая птица из сказочных садов. Я боюсь тебя… нет, не тебя, а того, что закончится сказка. Твои глаза — словно листья, подсвеченные солнцем. Ты — человек?

Как они могут смеяться с тобой или над тобой, касаться тебя — словно равные…

Если ты позволишь просто смотреть — большего мне не надо".

Глава 8. ДОГОВОР

Оэни

Восемь лет уже значился он казначеем Столицы — выше званием среди подобных был только тот, кто держал в руках ключи от сокровищниц Островка. Все люди подвержены слабостям, сей человек исключением не был.

Слабость эта звалась Оэни, Ирис — темного меда струя, две ночи, полные золотых искр, в обрамлении густейших ресниц, крупные завитки длинных волос. Уже год прошел с того дня, как заполучил его к себе из дома дальнего знакомого своего, бесценную шкатулку взамен отдал, творение старинного мастера — и не жалел.

Оэни, кроме красоты, ничего не имел — считай, был взрослый уже, и прямая дорога перед ним стелилась — в веселые дома Алого Квартала. А казначей Столицы даже к слугам своим его причислил, хотя всем было ясно — он только одно умел.

Ну, да что тут такого? Многие так поступают. Даже Повелитель свою игрушку возвысил.

Все люди совершают ошибки — и казначей совершил. Человеком он был в общем честным — только когда Благословенный при смерти лежал, и привычный порядок качался, допустил пару незаконных дел. Бумаги в тайнике спрятал — неглупым он был человеком, если что, имел, чем себя оправдать, а напарников менее удачливых — утопить. А потом глянул — в тайнике пусто. Все бумаги исчезли, и те, без которых — никак.

Кто знал о тайнике? Только один, от которого никакой тайны не мог сохранить.

А потом весть пришла — Повелитель будет здоров.

Оэни врать не умел, да и не пытался — все правильно, так и должно. И жадным не был, просто за будущее свое опасался. С ним хорошо расплатились — не пожалели монет.

«Да разве ж я бы расстался с тобой?!» — не с обидой даже, с недоумением глубочайшим спросил.

Змеи золотые пасти разевали, по белым занавесам ползая. Оэни на полу простерся, браслеты зазвенели — красиво. Умолял пощадить. Казначей склонился к нему, Оэни голову поднял, ладони его сжал в своих руках. Ласковые слова говорил. А сам незаметно подал глазами знак стоящему сзади Оэни — и горло цвета меда обхватила петля. Сам руки ему удерживал, пока не ушла из них сила, пока не упали они мертвыми стеблями.

Встал, посмотрел печально, черные завитки Оэни поправил, чтобы ровно лежали, и вышел. Покаянное письмо на серой бумаге писал; на прощение не надеялся. Распоряжения родне и слугам.

На другой день, закончив дела, следом ушел.

Повелитель выздоравливал быстро. На редкость быстро для человека его лет, который едва удержался на этом свете. И только Ёши — да сам Юкиро знали, что болезнь не ушла совсем, что лишь затаилась.

Жизнь Двора стояла вверх дном. Сделавшие ставку на скорый конец повелителя проиграли. А Благословенный интересовался делами лениво, как бы нехотя. Не сомневался никто — спешить ему некуда. Во всем разберется, и каждый по заслугам получит. И наиболее провинившиеся свивали ленты событий, желая выгородить себя или подставить других.