Золотой Лис - Елена Павлова

Пожар — страшное дело. А ночной пожар, да ещё в деревне, ещё хуже. Все спят, темно, тихо. Только корова шумно вздохнёт в хлеву, или курица вдруг заклохчет спросонья — и опять тишина. И вдруг заполошный звон — палкой из плетня по чугунку на заборе, крики: «Горим! Горим! Ра-айнэ-э-э! Гори-им! По-ожа-а-ар!» И хлопают по деревне двери, бегут райнэ — кто в чём, что схватить успели, а то и в исподнем, но все с вёдрами. Это общая беда. Крыши по весеннему времени сырые, но — кто знает? Солома ведь. Перекинется огонь на соседей — а там, глядишь — вся деревня полыхнёт. И уже цепочки из людей к колодцам, а в них все стоят, даже дети, которые постарше — лишь бы ведро полное поднять могли, да дальше передать. Две цепочки к соседним домам, остальные к горящему, и вёдра по рукам — к колодцам пустые, от колодцев полные. У каждого колодца по двое: один ворот без передышки крутит, другой вёдра подхватывает да сливает. И выводит кто-то ревущую скотину из хлева, отгоняет подальше: не горит ещё хлев, но — а вдруг?

Всего четыре года назад ходили под серпы хозяева, всей деревней гуляли, и из других деревень родня приехала. В новый дом, всем миром строенный, въезжали — радовались, и вот всё прахом. Хоть сами-то не угорели, успели выскочить. Да только не все. И стоит молодой хозяин на коленях посреди двора, рычит, в волосы свои вцепившись, от ярости бессильной, трое его держат, к земле прижимают, подняться не дают, да ещё четверо — жену его, чтобы в огонь не бросилась. А она в руках у них бьется да воет волчицей раненой:

— Веська-а! Весенька-а! Сыноче-ек!

Потому что оттуда, из огня, детский рёв отчаянный даже сквозь гул пламени слышен. Ещё слышен. Каюшку-то годовалую вынесли, вон она, у тётки на руках, а как там Веська трёхлетний остался — и сами не поймут. Мать думала, что он с отцом, а отец — что с матерью. Пока хватились в суматохе, что его и нет во дворе-то… А теперь уж не пройти туда, вот-вот крыша просядет. И отводят глаза райнэ, и уговаривать пытаются, не поймёшь — то ли родителей, то ли совесть собственную: «Что ж делать, пришёл Жнец с Серпом своим… Ко всем придёт, к кому раньше, к кому позже…»

И никто не понял, как перед крыльцом мальчишка в рубахе белой появился. Постоял — и шагнул в огонь. Только все и ахнули. И замолчали вдруг. Зато мать его взвыла дурным голосом — да поздно. Потом и она замолчала. Только гул пламени, да Веськин рёв слышен был. Так и стояли, двинуться не смея. А потом из огня он и вышел, и Веська плачущий на руках. И рубаха такая же белая, будто и не в пламени ревущем побывал — а так, по садику прогулялся. И изрядно уже отойти успел от огня, когда все отмерли, загомонили, засмеялись. Мать Веськина налетела, Веську схватила, на колени перед мальчишкой бухнулась:

— Стась!!! Чем хочешь, что хочешь!.. Дай тебе Жнец!.. — и остальные райнэ затолпились, по плечам спасителя стали хлопать, вихры ерошить: «Молоде-ец! Ну, молодец! Как же это ты так?» Стась только улыбался, да плечами пожимал — не знаю, мол, так уж получилось. Вот, помог! Мать его протолкалась, подзатыльник отвесила, за вихры ухватила: «Я тебе где велела быть, а?» Её заругали, оттёрли: «Не ругай мальца, герой он у тебя! Никто не смог, а он смог! А ты с подзатыльниками! Нашла, когда воспитывать! Он и так мужик!»

— Вот именно, — припечатал староста Барэк, большой, вечно хмурый, обстоятельный мужик с тяжелым взглядом из-под чёрных бровей. Все замолчали и обернулись к нему. Староста подошёл к Стасю, вгляделся. — Никто не мог. Никто. А ты смог. Значит, ты колдун.

Райнэ дружно ахнули и попятились. Стась растерянно огляделся, но, кроме страха, ничего не увидел на лицах соседей, только что восхищавшихся его поступком. Даже мама, родная, своя, стояла с круглыми глазами, прикрыв рот ладошкой, и смотрела, как на чужого.

— Да чего я-то? Я ж… Веську спасал! И спас!

— Спас, — кивнул Барэк. — За что тебе поклон и благодарность. Но жить с нами ты теперь не должен.

— Да что я сделал-то? — возмутился Стась.

— Пока — ничего плохого, — так же строго, хоть и не злобно совсем, но веско сказал Барэк. — А долго ли так будет? Ты сам подумай. Вдруг тебя толкнёт кто, хоть и не со зла, нечаянно, а ты озлишься, да его и проклянёшь, или ещё что сделаешь. Нельзя тебе с людьми. У тебя сила теперь чужая, не человеческая. Люди — как букашки перед силою такой, и не заметишь, как раздавишь, а потом сам же плакать будешь. Скажешь — я не хотел, а поздно будет. Тебе к таким же, как ты надо, к колдунам. Они на юге живут, на полдень пойдёшь — не заблудишься. Мы, конечно, не звери, сейчас не погоним — замёрзнешь. Но и в деревне оставлять тебя нельзя. Ты опасен. Ты даже сам для себя опасен, но с этим я сделать ничего не могу. А вот деревню от тебя отгородить надобно. В Бобылёвом доме до Синца проживёшь. Там чисто, бабы ещё осенью прибрались. По-хорошему, погорельцев бы туда, но ничего, до Синца подождут. Кормить будем, дров дадим. Но в деревню не ходи. Не со зла говорю, добра желаю. Ненароком сила твоя явится, зашибёшь кого — и будет тебе вместо благодарности дубьём по рёбрам. Как потеплеет, так и уйдёшь, — под гул пламени тяжело падали в ночь страшные слова. Стась почти ничего не понял, что староста говорил, понял только, что гонят его из деревни, и стало ему до слёз обидно:

— Ах, я колдун, да? Вот и прокляну тебя сейчас!

— Вот об этом я и говорю, — кивнул Барэк. — Но лучше меня одного, чем всю деревню. Так и договоримся. Проклинай. Но больше никого. Идём, — Ромек твёрдо взял Стася за плечо.

— Да чтоб ты сдох! — взвизгнул Стась, пытаясь вывернуться. Все ахнули, отшатнулись, Барэк замер, прикрыв глаза — видимо, готовясь немедленно умереть, и… ничего не произошло.

— Идём, — повторил Барэк. — Тебе сейчас всё равно больше некуда. Сам посмотри. Я, конечно, предложу твоим с тобой на юг пойти, проводить до мест, где ЭТИ живут. Припас бы деревней собрали, да и денег бы нашли, чай, не чужие. Но не пойдут ведь. Они тебя боятся, колдун. Я тоже боюсь. Но я староста. Я за всех отвечаю перед всеми. Пусть лучше я буду тобою проклят, чем они. Я выдержу. Идём.

Стась оглянулся. Мать и отец виновато отвели глаза. Стась презрительно сплюнул, как взрослый мужик, и пошёл впереди Барэка.

Весь Снеготай просидел колдун в доме покойного Бобыля на краю деревни. Весь Снеготай виновато отводили райнэ глаза, встречаясь на улице с его родителями, и осеняли себя серпом, нечаянно глянув на стоящий на краю деревни дом. И выл ночами Серко на привязи во дворе Стаськиных родителей. Не раз, не два приходил староста к дому Бобыля, пытался с колдуном поговорить, объяснить что-то. Да вот только не хотел ни с кем говорить озлобившийся Стась. Только орал из-за двери злобно и матерно, и мальчишеский ломающийся голос срывался на слёзы. А попробовал Барэк зайти, так Стась в него поленом кинул. Чудом в лоб не попал. И ушёл староста Барэк ни с чем. Уж чем там внутри колдун целый месяц занимался — неизвестно, а только он и не выходил почти. Даже когда еду приносили, не вышел ни разу, только орал, чтобы на крыльцо поставили, да шли подальше, к такой и переэтакой матери.