Рыцарь света - Симона Вилар

А ведь в груди у нее все оборвалось и похолодело. Ко всем ее бедам и несчастьям еще и это!

Итак, теперь в ней поселился маленький отвратительный червячок. Милдрэд понимала, что греховно так думать о душе, которая отныне живет в ней. Но забеременеть от такого, как Юстас! Бррр! Милдрэд противно было родить от него. Ранее она слышала, что женщины избавляются от нежеланной беременности, но тогда ей, окруженной заботой близких и защищенной своим положением, подобное казалось ужасным и страшным грехом. Теперь же она всерьез подумывала о том, чтобы сделать что-нибудь с собой. Но как? К кому обратиться за помощью? Милдрэд знала лишь, что есть определенные сроки, когда женщина может решиться на что-то подобное без угрозы для собственной жизни. Какой же у нее ныне срок? Сколько же прошло с того страшного мгновения, когда принц вынудил ее отдаться ему в Хедингеме? Немногим больше двух месяцев. А ранее…

Она прикрыла глаза, на миг представив, что это мог быть сын Артура. Ее Артура! Дитя любви и счастья! Но разве ребенок может появиться с первого раза? Зато Юстас покрывал ее снова и снова, словно не мог ею насытиться, а она, безропотная и покорная, лежала под ним, пока он осеменял ее, как отданную ему для случки корову. И добился своего. Как же ей смириться и терпеть в своем теле это чуждое порождение, червяка, который изводит ее изнутри?

Известно, что детей дает Бог, а бастардов… тоже Бог. И когда Милдрэд молилась, то невольно просила, чтобы Всевышний позволил ей умереть родами, чтобы она не осталась жить измаранная позором, как было измарано отвратительными соками Юстаса ее лоно. Ибо Милдрэд Гронвудская была воспитана так, что позор для нее был хуже, чем… Хотя что может быть хуже того, что она пережила?

Порой Милдрэд испытывала даже гнев, когда глядела на изображение изможденного и кроткого Спасителя на кресте. За что ей такое испытание? За ее любовь, ради которой она пошла на ложь?

Да, они с Артуром радостно и согласно лгали ее родным. Артур ле Бретон! Гордое имя, с каким ее возлюбленный был представлен барону и баронессе Гронвуда, оказалось именем лазутчика. И теперь ее родители расплачиваются за это. Именно в этом Милдрэд должна будет покаяться перед ними, когда они встретятся… И только надежда на эту встречу еще держала ее в этом мире.

Она возвращалась к замку Карисбрук. Молодая женщина не обращала внимания на ревущий ветер, который проносился над островом и трепал на склонах пожелтевший вереск. Когда Милдрэд поднималась по тропе на возвышенность, она видела вдали море и тяжелые, плывущие в вышине тучи. Уже наступил ноябрь, все чаще шли дожди. Когда полтора года назад саксонка впервые оказалась тут вместе с Юстасом, здесь все было залито солнечным светом, и даже сын короля с его непривлекательной внешностью не вызывал у нее оторопь. Тогда ей хотелось быть с ним приветливой, хотелось развеселить этого мрачного, вечно замкнутого в себе принца. Но судьба словно посмеялась за ее благие намерения. Ибо тогда Милдрэд еще не понимала, что никакой урод не может быть добрым и благородным в душе, что такого человека всегда гложут потаенная злость и неприязнь к миру. А Юстас ко всему прочему был еще наделен властью. Злобный властитель — вот кого она привлекла своей доверчивостью и легкомыслием.

По пути их все же застал дождь, спутники Милдрэд хотели поторопиться, но не смели гнать во весь опор, ибо уже было известно, что избранница принца в положении. И хотя саксонка по-прежнему оставалась стройной, она все чаще ощущала, как отяжелела и стала чувствительной грудь, а выпуклость на животе угадывалась при легком прикосновении. Червяк! Что она скажет родителям, как сообщит, что носит внебрачного ребенка? Господи, да о чем она думает? Главное — чтобы они трое опять встретились!

Уже смеркалось, когда впереди показались серые башни Карисбрука. Сквозь косые струи дождя можно было различить, что в ворота замка входили какие-то люди, были видны округлые шлемы воинов, торчавшие пики копейщиков.

Милдрэд подумала, что это опять прибыл Юстас, и едва сдержала одышку, вызванную испугом и отвращением. Но тут один из охранников, прикрываясь рукой от дождя, сказал:

— Похоже, это какие-то бедолаги, которых застала непогода в проливе Солент [60]и которых приняли в Карисбруке.

По всей вероятности, так и было. Когда они подъехали к воротам, мокрые, измученные воины расступились, давая проход. Милдрэд оглядывала их лица, разномастное вооружение, слышала саксонскую речь. А когда въехала во двор замка, то увидела и их предводителя. Хорса! Она узнала его сразу, несмотря на то что тот был в высоком желудеобразном шлеме, стоял к ней в пол-оборота, требуя от коменданта Жоса расквартировать его солдат, попавших в бурю при переправе в Нормандию.

Милдрэд отвернулась. Поглощенная своими горестями, она попросту забыла о его существовании. Пес Юстаса. А ведь ранее он ратовал за права и свободы своего племени, даже собирался поднять саксов на мятеж. Всегда так бывает: человек шумит и рвется, бьет себя в грудь ради свободы соплеменников, а потом смиряется, едва его устраивают у теплой кормушки. А что Хорса хорошо устроился, сразу видно: богатые доспехи, длинная кольчуга нормандского образца, меч на сверкающем серебром поясе, подбитый мехом кожаный плащ. Истинный лорд, давно отказавшийся от саксонских лохматых накидок и боевого клича «Белый дракон!» [61].

Хорса тоже узнал в спешившейся всаднице гронвудскую леди. Смотрел на нее из-под обода мокрого шлема, но едва она повернулась, потупился и отошел в сторону. Она же прошла мимо, будто не заметив его.

И все же появление Хорсы что-то всколыхнуло в заледенелой душе Милдрэд. Этот человек всегда был врагом ее родителей, ненавидел и преследовал ее саму. Но Милдрэд помнила и слухи, что некогда Хорса был страстно влюблен в леди Гиту, и баронесса, чувствуя вину перед отвергнутым поклонником, одно время даже заступалась за него. Однако святая провидица аббатиса Отилия настаивала, чтобы Хорсу не пускали в Гронвуд, уверяла, что вместе с ним придет беда… Отилия никогда не ошибалась. И Милдрэд знала, что Хорса был среди тех, кто ворвался в Гронвуд-Кастл той страшной ночью. А еще Милдрэд подумала, что Хорса может что-то знать о судьбе ее родителей. Уж о леди Гите точно. Что ж, как бы ни был неприятен ей Хорса, стоит попробовать с ним переговорить.

На другой день погода по-прежнему неистовствовала, ветер и дождь налетали шквалами, отчего содрогались и сочились влагой деревянные ставни на окнах, факелы в простенках чадили и метались на сквозняке, а дым из каминов вгоняло обратно в каминные трубы, так что повсюду ощущался его запах, смешанный с сыростью. Когда Милдрэд спустилась в зал и обратилась к коменданту Жосу, приказав устроить ей встречу в Хорсой, тот стал ее отговаривать: