Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

Белые паруса заполоскали под сильным порывом ветра, волна ударила в борт «Независимости», — и Полли, смеясь, подставила ему пахнущие солью и цветами, темно-красные губы.

Эпилог

Тула, 9-10 октября 1607 года

В избе было промозгло и сыро. Федор потянулся, и, открыв глаза, увидел в неверном свете раннего утра рыжий затылок сына. Петя спал, укрывшись грязным, прожженным кафтаном, уткнув голову в сгиб руки. «Не буду поднимать, — решил Федор. «Четырнадцать лет, в седле, и с мечом который день, — пусть отдохнет мальчик».

За ставнями был слышно ржание коней, скрип колес и чей-то мат — войско потихоньку просыпалось. Он пошарил рукой рядом с лавкой, и, опираясь на локоть, отхлебнул кваса. — Четвертый месяц мы тут, — усмехнулся про себя Воронцов-Вельяминов. «На совесть итальянцы здешний кремль построили, ничего не скажешь. Сколько ядер мы потратили, а все равно — стоит. Ну да ладно, опосля завтрашнего дня — не будет более».

Мужчина поднялся, и, закинув руки за голову, потянувшись мощным телом, — сладко зевнул.

Одевшись, перекрестившись на образа, он вышел на двор, — лил бесконечный, мелкий, осенний дождь, — и, окунув рыжую голову в чан с ледяной водой, вытерев лицо, сказал:

«Хорошо!»

— Федор Петрович! — крикнули с улицы. Кровный, гнедой жеребец танцевал под боярским сыном Кравковым. «Они там, в Кремле ночью зашевелились, пойдемте, посмотрим, что такое!».

— Сейчас, — Федор вернулся в избу и, отодвинув пестрядинную занавеску, сказал: «Государь, я к Тайницкой башне, вроде задвигался Иван Исаевич сотоварищи. Вы потом подходите, хорошо?»

Шуйский открыл один карий, покрасневший, смертельно усталый глаз, и велел: «На плотину отправь кого-нибудь, там еще десять сотен мешков должны подвезти, как ты вчера велел, Михаил Васильевич этим занимается».

— Петр пойдет, — Воронцов-Вельяминов коротко поклонился, и, погладив сына по голове, шепнул: «Петька, давай, просыпайся, дуй на плотину, проследи там — чтобы все в порядке было. И Михайлу Скопина-Шуйского смени, пусть хоша поспит немного, он там с вечера еще».

Сын кивнул, и, вскочив, стал одеваться. «Вы там осторожней, батюшка, — сказал он, когда Федор, пригнув голову, уже выходил в сени.

Мужчина обернулся, и, усмехнувшись, сказал: «Раз уж меня, Петр, под Кромами, Ельцом, и Москвой не ранило, так уж тут — вряд ли, у этих и ядер не осталось уже, только пищали. А ты тако же, — велел он, — не лезь на рожон».

Петя распахнул ставни, и увидел, как отец садится на огромного, вороного жеребца. Он украдкой перекрестил мощную спину и пробормотал: «Хорошо, что Степа в Андрониковом монастыре, там хоша безопасно».

Копыта жеребца разъезжались в жирной, черной грязи. Плотина — огромная, с полверсты длиной, перегораживала Упу, равнина была залита водой, — по горло человеку, и Федор, с высоты своего роста, увидел в темной, стоячей реке вздутые, посиневшие трупы.

— Сие те, с виселиц, что ли? — спросил он Кравкова. «Государь же велел — не снимать их, пока костей одних не останется».

Кравков ухмыльнулся: «Нет, Федор Петрович, те висят, как и положено им, — он показал себе за спину.

Федор обернулся и увидел на правом берегу реки, на сухом, высоком холме неподалеку от лагеря тучу воронья. «Два десятка той неделей вздернули, да, — вспомнил он, — тех, что из Кремля пытались выбраться, и тех, что Болотников разговаривать заслал. Петька тоже вешал».

— Это они, — показал Кравков на мокнущие под бесконечным дождем белые стены тульского кремля, разбитые артиллерией царского войска, — своих мертвых выбрасывают. Ну, по тому ходу в Тайницкой башне.

— Ну, посмотрим, что они на этот раз выбрасывать собрались, — процедил Федор, и, окинув зорким взглядом плотину, крикнул: «Михайло!».

Скопин-Шуйский, — невысокий, легкий, на белом, изящном жеребце, — спустился на правый берег. Подняв голову, преданно глядя на боярина, он сказал: «Мешки все привезли, Федор Петрович, будем класть в те места, что вы вчера велели».

— Ты езжай, поспи, — сварливо велел Федор юноше, — сейчас мой Петька сюда явится, а, впрочем, вот и он. Покажи ему тут все, он сделает. Поехали, Иван, — Воронцов-Вельяминов пришпорил коня, — они тут сами справятся.

Он оглянулся, и увидел, как Петька, — на сером, в яблоках, коне, весело сказал что-то Михайле. Тот расхохотался и Федор подумал: «Вот Михайло и вправду — воин. Двадцать один год, а уже Болотникова под Калугой разбил. И Петька тоже.

— А я, — он на мгновение улыбнулся, — смотрю на Кремль, и думаю — такую красоту рушим.

Здесь тоже ласточкины хвосты, как в Москве, и фланговый обстрел они отлично придумали, башни далеко за линию стен вынесли. Как возьмем город, надо будет в пороховую башню наведаться, я слышал, там потолок на итальянский манер сделан, сферой. Все зарисую».

Федор, было, хотел потянуться за угольком и бумагой, но вовремя вспомнив, что он в седле — только чуть рассмеялся.

У Тайницкой башни всадники спешились, и Федор, пригнувшись, уклонившись от пули, — осажденные остатки армии Болотникова, проснувшись, начали стрелять, — подошел к воде, что подступала почти к самой стене.

— Вот отсюда они и поплывут плотину взрывать, — усмехнулся Воронцов-Вельяминов, — не зря шевелились. Этот ход, — он в самую реку ведет, это они трупы расчищали, Иван, чтобы по нему спуститься.

Кравков посмотрел на бесконечное пространство разлива Упы и спросил: «На лодках, что ли, Федор Петрович, они к плотине подойти собираются?».

— А как же, — отозвался мужчина, и посмотрел на взрытую выстрелом грязь у своих ног.

«Поехали отсюда, Ваня, — велел Воронцов-Вельяминов, — неохота в последний день перед взятием крепости — погибать».

Шуйский ждал их у начала плотины. «Взрывать будут? — хмуро спросил царь.

— Конечно, — безмятежно отозвался Федор, и, яростно почесав бороду, ухмыльнулся: «Вы как хотите, государь, а я завтра, опосля всего — первым делом в баню, вши заели. А сегодня — он обернулся к сыну и Кравкову, что стояли сзади, — я сам тут ночью буду, ну, на всякий случай».

— Думаешь, Иван Исаевич лично сюда с порохом приплывет? — хохотнул Шуйский. «Ляпунов, как на нашу сторону перешел, говорил, что он, мерзавец такой, осторожен сверх меры, сам на опасные дела не ходит, других подставляет».

Голубые глаза Федора засверкали льдом. «С Иваном Исаевичем у меня свои счеты, — помолчав, ответил он. «Нет, государь, не буду же я позволять всякой швали дело рук своих портить, — Федор склонил голову и полюбовался мощной плотиной.

Он добрался до своей избы уже к вечеру — войско строилось для штурма, надо было проверить пушки, и Федор, обернувшись, взглянув на тающие в серой мороси белые стены Кремля, усмехнулся: «Завтра».