Наша светлость - Карина Демина

— Где мы?

Не отвечают.

— Я должна увидеть мужа…

— Ему сообщат.

Но это обещание не успокаивает. А Тисса начинает думать о том, что именно сообщат.

Она убила человека… взяла и убила. Ножом.

Столько крови… красное на красном не видно почти, особенно здесь, где нет света. Но ткань промокла и прилипла к коже. Мерзко. Наверное, Тиссу снова стошнило бы, если бы было чем. А так только лестница под ногами закачалась. Упасть не позволили. Подхватили, сдавили грубо, тряхнули.

— Леди, возьмите себя в руки… — голос издалека.

И позволяют, наконец, присесть.

Пощечина отрезвляет. Тиссу никто и никогда не бил по лицу.

— Назовите ваше имя, — спрашивает лорд-канцлер. Он ведь знает, но, наверное, по протоколу положено. Тисса в суде. Так быстро?

Страшное место. Снова камень, и чувствуется, что его много вокруг. Скала проглотила Тиссу и всех этих людей, которые спрятались в зале, думая, что это они используют скалу.

Люди знакомы. Тисса видела их прежде, но издали.

Древний старик, который дремлет, обняв трость — лорд Оукли.

Человек в бархатном сюртуке, наброшенном поверх грязной рубахи — лорд Грир.

А тот, что с бутылью вина — прижимает к груди нежно, поглаживает длинное горлышко и небрежный жест этот вызывает рвотный спазм — лорд Фингол. И Саммерленд здесь же… Кэден и Нокс… Все они собрались здесь, чтобы судить Тиссу? И приговорить, ведь совсем рядом с Тиссой, внимательно разглядывая, словно заранее пытаясь определить, сколь много возни с ней будет, устроился лорд Хендриксон.

Палач.

— Ваше имя, — окрик заставляет Тиссу вздрогнуть.

— Тисса… — она хотела назвать имя отца, но вспомнила, что вчера — это было так давно! — получила новый род и новое имя. — Тисса Дохерти.

Она сидит на табурете, который слишком мал и почему-то неустойчив, и Тиссе приходится делать усилие, чтобы сидеть ровно. Но как ни странно, это усилие не позволяет ей вновь сорваться в слезы.

Семь мормэров… восемь, если считать с лордом-канцлером, собрались, чтобы рассмотреть ее дело. И единственное, что Тисса может, это вести себя достойно.

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать.

Лорд Кормак не стоит на месте. Он обходит лордов, касаясь каждого, и лорды кивают в ответ на прикосновение, словно соглашаясь с чем-то. Лишь Хендриксон остается недвижим. Он словно спит с открытыми глазами.

— Леди, чему вы улыбаетесь?

— Я?

Разве Тисса улыбается? Она совсем не чувствует своего лица. И трогает щеки, пытаясь понять, правду ли сказал лорд-канцлер. Пальцы бурые какие… все еще липкие.

— Вы, леди. Вас так развеселила смерть де Монфора? За что вы убили его? Его ведь убили вы?

— Да.

Глупо отрицать очевидное.

— За что?

— Он пытался… он хотел… — Тисса поняла, что не сможет им рассказать. — Меня…

— Обесчестить, — мягко подсказал лорд Хендриксон.

— Да.

— Неужели? — ей не верят. — Леди, по вам не скажешь, что кто-то пытался вас обесчестить. Ваша одежда в полном порядке, разве что несколько испачкана. Но я не наблюдаю ни малейших признаков насилия.

Лорды закивали, соглашаясь, что девушка, которую пытались обесчестить, должна выглядеть иначе.

— Он меня поцеловал…

Ушедший, до чего глупо это звучит!

— То есть, Гийом де Монфор вас поцеловал, а вы ударили его ножом? Вам не кажется, что это несколько… чересчур.

Он ведь тоже улыбается. Одними глазами. И неужели никто не видит этой улыбки? Или Тиссе мерещится? Здесь все так зыбко — света очень мало.

— Леди, не стоит врать уважаемым людям… — лорд-канцлер останавливается перед Тиссой, заслоняя всех прочих. И в какой-то миг кажется, что в этом огромном зале нет никого, кроме Тиссы и Дункана Кормака. — Все ведь было иначе. Вы состояли с де Монфором в любовной связи…

— Нет!

— …и не желали, чтобы ваш супруг узнал о любовнике…

— Неправда! Он не… не мой любовник.

— А чей тогда?

И Тисса поняла, что знает ответ, который всецело устроил бы лорда-канцлера. Все очевидно. Просто. Но неужели они все здесь думают, что Тисса пойдет на такое?

Папа говорил, что сложнее всего решиться на что-то. А когда решение принято, то всего-навсего надо не отступать.

Тисса решение приняла мгновенно.

— Я… я убила Гийома де Монфора, защищая свою честь.

Она произнесла это настолько твердо, насколько сумела.

— Леди, вы, кажется, не понимаете всей серьезности ситуации, — лорд-канцлер подошел ближе и, взяв Тиссину руку, нажал на запястье, заставляя раскрыть ладонь. — Ваши руки в крови. Вы сами признались в убийстве. Добровольно. При свидетелях. Вы знаете закон. Вас казнят. И ваш единственный шанс на снисхождение — правда.

— Я сказала правду.

— Нет, вы солгали. Кого вы защищаете, Тисса? — он сжал запястье сильнее.

— Я не…

— Леди Изольду, верно? Это ведь с ней Гийом состоял в преступной связи. И после возвращения мужа леди испугалась, что правда выплывет наружу. А вы взялись уладить это дело, так?

— Нет!

— Вам обещали взамен титул? Покровительство семьи? Безопасность?

Больно! Ноготь Кормака впивается в кожу и вот-вот прорвет.

— Вас обманули. И Дохерти вынуждены подчиняться закону.

— Отпустите!

— Вам больно? Поверьте, эта боль ничтожна по сравнению с той, которую вам предстоит вынести. У вас очень нежная кожа… на такой плохо заживают ожоги. А палачи, чтоб вы знали, безжалостны по сути своей. Час или два и от вашей красоты ничего не останется…

— Прекрати пугать девочку, Дункан, — негромкий голос прерывает речь лорда-канцлера. — Ни ты, ни кто либо иной не имеет права применять к ней пытки. Или принуждать к чему-либо. Отпусти.

Как ни странно, но Кормак подчиняется, отступает на шаг, позволяя высокому человеку в черном камзоле — говорили, что от иных цветов он отрекся — подойти к Тиссе.

Если он прикоснется, Тисса упадет в обморок.

Прикоснулся. Не упала. Но позволила себя поднять.

— В кресле тебе будет удобней. Думаю, ты хочешь воспользоваться своим правом не отвечать на вопросы без присутствия мужа?

Тисса кивнула. Она не знала, что у нее есть такое право.

— Ты соображаешь, что творишь? — Кормак не собирается так просто отступать. И Тиссе страшно, настолько, что рука, лежащая на ее плече, рука палача, кажется единственно надежной опорой. — Или думаешь, что она из благодарности все тебе расскажет?

— Я думаю, что она рассказала все, что нужно. Дункан, я долго терпел твои выходки, говоря себе, что вмешиваться не стоит. Не мое это дело — забота о чужой морали.

Рука исчезла, и Тисса почувствовала себя беззащитной.