Бал кинжалов. Книги 1-2 - Жюльетта Бенцони

— Неужели вы так полагаете? Но я всегда желал ей только счастья и благополучия, и мне показалось, что она должна знать...

— Она и без вас все знает, но вы можете повторить ей все еще раз, но позже. До скорого свидания. Не вздумайте рассказать королю, что тут у нас творится.

Жуанвиль с изумлением распахнул невинные голубые глаза.

— А почему нет? Я уверен, что в глубине души он продолжает любить Генриетту, которую невозможно не любить, и будет очень огорчен, я тоже в этом уверен, узнав, как она переживает. Он ведь такой добрый.

Тут пришел черед старой дамы. Она разгневалась не на шутку.

— Такой добрый, что мой сын, герцог Ангулемский, гниет в Бастилии и не выйдет из нее до тех пор, пока жив ваш «добрый» король! Поговорите о его доброте с Бассомпьером, у которого он отобрал возлюбленную. И с беднягой Конде, принцем крови, пусть и обнищавшим, сделав его посмешищем двора! Он вот-вот наставит ему рога такой величины, какой я еще не видала!

Лоренца не стала слушать дальше. Она поняла, что о ней позабыли, что подобные речи не предназначены для ее ушей и что ей лучше как можно скорее покинуть гостиную. Она потихоньку проскользнула за ширму, осторожно открыла дверь в соседнюю комнату и спустилась по лестнице на первый этаж. Через анфиладу она вышла в парк, который окружал замок Верней. Сама не зная, почему, она настоятельно нуждалась в глотке свежего воздуха, и воздух, который она вдохнула, был восхитителен.

Завернувшись в плащ, который она прихватила по дороге из шкафа в прихожей, Лоренца сделала несколько шагов по дорожке между партерами, что большими зелеными ступенями спускались к реке. Она собиралась немного посидеть на любимой скамейке возле пышной ольхи, но увидела, что там работает целая армия садовников, они наводили порядок в парке после бури, на днях на него обрушившейся. Тогда Лоренца решила прогуляться по берегу Уазы в сторону Парижа. Очень скоро она оказалась в небольшом лесочке, уселась на пень и стала наблюдать за течением реки. Здесь она слышала только щебет птиц и журчанье воды, огибавшей упавшее в реку дерево, и эти мирные звуки ее успокаивали. Если говорить честно, она растерялась, открыв для себя новое лицо мадам д'Антраг, которая казалась ей воплощением доброты. Внезапный приступ гнева, столь похожий на приступы гнева Генриетты, погрузил Лоренцу в растерянность. Она понимала, что он свидетельствовал о накопленной горечи, если не сказать, ненависти к королю, который на протяжении стольких лет отводил первое место в своем сердце ее старшей дочери. Да, он обрек на вечное заточение в замке Мальзерб ее супруга, а ее старшего сына собирался держать в Бастилии до скончания дней, однако должна же она была понимать, что после двух заговоров, посягающих на жизнь государя, заточение — не самое жестокое наказание... Но если незаконнорожденный сын короля Карла в глазах всех был необузданным и опасным диким зверем, для Мари он был сыном... И только сыном!

Лоренца сидела на пеньке, смотрела на бегущую воду и старалась привести в порядок свои мысли. Но как это было трудно! Интуиция подсказывала, что жить в доме маркизы де Верней с каждым днем ей будет все сложнее и сложнее. Ведь кто как не король поместил ее к ним в дом...

Ее задумчивость нарушил шум голосов. Разговаривали, а точнее, спорили мужчина и женщина, в том же лесочке, позади Лоренцы. Даже голоса их не звучали согласно: женский голос говорил тихо, зато недовольный мужской не желал умерить басовитый и хриплой силы.

— Почему вы не хотите, чтобы я повидал мадам маркизу? Вы же знаете, что я приехал издалека и что послал меня герцог д'Эпернон!

Лоренца не расслышала, что ответила женщина. Она тихонько поднялась со своего места, прошла несколько шагов и спряталась за стволом большого дуба. Теперь она находилась достаточно близко от говорящих и могла не только лучше слышать их разговор, но и как следует их разглядеть. Женщину она узнала сразу, несмотря на широкий плащ и капюшон, это была Жаклин д'Эскоман, а вот мужчину видела в первый раз. Рядом с Жаклин стоял здоровенный детина в зеленом потертом плаще из грубого шерстяного сукна и в такой же шапке на рыжих всклокоченных волосах. Его борода, будто пакля, торчала в разные стороны. Шоссы и огромные башмаки были покрыты пылью, в руках — большая узловатая палка: нет сомнения, он проделал долгий путь пешком и теперь был страшно недоволен.

— В прошлом году вы заботились обо мне, а теперь гоните?

— Гоню, потому что вы не должны были сюда возвращаться. Вы обещали мне, что забудете о своих безумных намерениях.

— Правда... обещал... Но ко мне опять вернулись голоса. Они открыли мне, что близится час, когда я должен буду исполнить волю Господа!

— Голоса вас обманывают.

— Мой духовник и добрые братья монахи думают иначе. Когда Бог велит, его нужно слушаться. Я хотел бы, чтобы госпожа маркиза — вспомните, она была так добра ко мне и даже послала со мной слугу своего отца, чтобы проводил меня до Мальзерба — так вот я хотел бы пожить у нее, пока не настанет день и час, когда мне будет велено покончить с антихристом...

— Я же сказала вам, это невозможно! Уходите отсюда немедленно! Возвращайтесь в Ангулем и больше здесь не появляйтесь!

— Но герцог д'Эпернон утверждает...

— Я знать не хочу, что он утверждает. И не понимаю, зачем он вас сюда прислал! Вы должны жить у него, вот и все.

— У него там слишком много народу, и он не хочет, чтобы я там находился. Он говорит, что, если меня увидят, дело может быть испорчено. Вот он меня и отправил к мадам маркизе. Места здесь тихие, замок большой. У вас тут нетрудно меня спрятать.

— И как долго придется вас прятать?

— Он еще не знает. Ой, нет! Я забыл...

Детина поднял руку и глаза к небу:

— До коронации королевы! Это и послужит знаком... Тогда мы избежим больших бед!

— Ах, вот оно что! — со вздохом облегчения воскликнула наперсница маркизы. — Значит, речь идет не о завтрашнем дне! Ну, если коронация и состоится, то потребует немалых приготовлений. Так что послушайтесь меня, Равальяк[14]! Возвращайтесь к себе и молитесь, чтобы Господь Бог и дальше руководил вами.

— Но...

— Никаких