Княжна - Елена Блонди

Заваливая пятую дыру, жрец хрипло рассмеялся и тут же смолк, водя по сторонам покрасневшими глазами. Трясущейся рукой сорвал с плеча приколотую пряжку и ткнул острием застежки в мякоть левой руки. Стер ладонью кровь. В голове от боли прояснилось. И он, покачиваясь и задерживая дыхание, пошел к последнему камню. Время, что можно было провести тут, открывая все шесть ноздрей горы, дышащих отравленным подземным газом, истекало. Столько раз изо дня в день он делал это, что по стуку сердца определял время. Надо уходить, если он не хочет остаться тут и заснуть сном мертвого, дожидаясь, когда пятеро жрецов хватятся и придут опустить его в пропасть.

Он еще сумел, упрямо прикусывая губу, расправить листья дурмана над последним камнем, поставленным на место. И шатаясь, пошел к расщелине. Протиснувшись в темный коридор, навстречу смутному человеческому гомону, оперся на стену, кашляя и выковыривая из носа комки хлопчатника. Вытирая руку о подол, ругал себя, шевеля губами, — увлекся мечтами, как неразумный подросток, упустил мгновения непосчитанными. Если так пойдет дальше, то придется брать к цветам другого жреца, чтоб стоял у выхода, а это не нужно. Потому что тогда он, жрец-Пастух, ничем не будет отличаться от своих помощников. Расстояние должно быть велико.

Выпрямляясь, Пастух отряхнул испачканный землей подол и двинулся навстречу обычной жизни. К ночи туман, напоив отравой цветы, рассеется до нужного состояния, и в пещере можно будет ходить, снова приведя в нее воина Исму с его преданной женой, даже в отравленном сне сумевшей охранить себя от мужской жадности жрецов. Но то и хорошо, знал теперь жрец-Пастух. Пусть она, уже носящая в своем животе потомство высокого воина, зреет до поры, когда назначено ей будет уйти к богам. Кто там у них, у Зубов Дракона? Старый воин Беслаи, ставший богом не так давно. Пусть он встретит за снеговым перевалом одну из своих дочерей, с грудями, полными ядовитого молока, с телом, насыщенным смертельной отравой. И еще одним человеческим богом станет меньше. Она сделает все, что велят ей жрецы, потому что у них останется ее ребенок. Хорошо бы это была девочка. Жрец усмехнулся, скачущий на носике светильника огонек осветил изогнувшиеся губы. Через десяток с небольшим лет, проведенных в заботах о племени тойров, у него во власти окажется новая Ахатта, — такая же смуглая, с крепкой красивой грудью, воспитанная в полном и беспрекословном повиновении. А пока есть женщины тойров, пусть некрасивые и неуклюжие, но от стародавней жизни осталась им веселая жажда телесного счастья и потому сочетаться с ними неплохо. Захочется красоты, что ж, корабли все еще, подходя на свет обманных костров, садятся на прибрежные скалы. И жрецы имеют в грабежах лучшую долю добычи. Женщины бывают там, разные. Конечно, таких, как Ахатта, нет. Но он подождет.

Он шел и шел, кивая редким встречным, касаясь подставленных женских грудей, обходил играющих детей, приподымая подол, чтоб не дотронуться. Заглянул в большую пещеру ковров, где десяток умелиц, притопывая и бегая, тянули нити-паутины из собранного в лесу хлама, и пели короткие песенки-частушки, взрываясь грубым смехом, кивнул сидевшему на возвышении жрецу-Ткачу, надзиравшему за работой.

И, зайдя в свое просторное жилище, увешанное лучшими коврами, с узорами, перетекающими, будто живые, со вздохом повалился в большое кресло с мягкими подлокотниками. Приняв из рук служанки чашу с подогретым вином, вытянул ногу, чтоб расстегнула сандалию. И, нежась от сильных нажатий женских пальцев, разминающих ступню, закрыл глаза.

Как всегда, после дневного ухода за цветами, в голове плавно кружилось, и перед закрытыми глазами возник и стал шириться будущий мир, мир полновластия, лишенный богов, всех. Лежал огромным ковром, черные точки, множась, сливались в области тьмы, захватывающие целые страны. И земля, по которой ходили люди, ступая по твердому, растворялась, чтоб средний мир соединился, наконец, с нижней бездной.

— Тогда смерти не будет, — прошептал, погружаясь в дремоту, довольный тем, что все идет, как надо.

36

Девушка пела и полудетский голос плыл, покачиваясь, как плывут по воде пущенные весной праздничные ленты, увитые цветами. Тонко звенела лира, продлевая звук голоса, над огнем светильников толклась мошкара, роняя себя черными точками на камни и брошенные на стол мелкие вещи. После серых дождей, ярких радуг, утренних стылых заморозков и неба, через край полного тучами, пришло лето, раскидывая по степи и побережью цветной подол с вышивками, уселось на травы и остановило время. Жаркие медленные дни шли чередой, и каждый тащил за собой вечер, весь в звездах, а к нему была привязана ночь, мягкая, как мех щенка. Все двигалось медленно, и даже цветы в цветнике замирали, полураскрывшись.

А может, это только казалось Хаидэ, потому что ее сердце стучало так быстро, что временами думалось — выскочит на каменные плиты и упрыгает мокрой красной лягушкой — не догонишь. Хаидэ полулежала, укрыв ноги широким подолом, облокотившись на руку. Тело вытягивалось до гудения в мышцах и будто жило само по себе. На кушетках, вынесенных в перистиль, лежали гостьи, две знатные гречанки, с которыми был долгий и утомительный ужин, полный вежливых слов и благосклонных улыбок, напоенных настороженным ядом. И лишь сейчас, зная, что песня умолкнет и визит подойдет к концу, женщины размякли, перестав быть похожими на змей. Просто слушали. На полу сидела Мератос, прислонившись к кушетке. Анатея стояла за колонной, с подносом, что должна была унести в кухню…Черные волосы, забранные в узел, русые волосы, свитые в косу, золотые волосы, убранные под тонкий обруч, плетенный из золота и серебра. Вышивки на плечах и подолах. Браслеты и женские кольца, сандалии, выглядывавшие из-под богатых подолов.

Хаидэ улыбалась, кивая, когда одна из посетительниц оборачивалась к ней. И напряженно вслушивалась в неясный шум на мужской половине дома. Вот кто-то рассмеялся густо. А вот загомонили сразу несколько голосов. Пробежал, шлепая босыми ногами, мальчишка-раб, неся поднос с фруктами. Дородная Архипика проводила его оценивающим взглядом.

Там, на мужской половине, Теренций торговал египтянина Техути. Хаидэ подумала о своей цене за нового раба, и жаркий пот выступил на груди и подмышками. Лицо загорелось краской. Она попыталась уверить себя, что просто волнуется, состоится ли сделка. Но картины, плывущие вслед за музыкой, говорили ей о другом. Так что же, достигнув двадцати пяти лет, став зрелой женщиной, матроной, женой знатного сановника, она оказалась почти гетерой, с кровью, кипящей в таких местах, что раньше молчали, будто и нет их? Архипика, рассеянно улыбаясь, перевела взгляд на хозяйку дома и мгновенно подобралась, сверкнув глазами, — как зверь на охоте. Хаидэ, по-прежнему пылая лицом, двинула локтем и чеканный кубок, звеня и расплескивая вино, покатился по полу. Ахнув, гостьи вперили в него взгляд. А песня закончилась.