Приручить Сатану (СИ) - Бекас Софья

— А должен?

— Он приехал вместе с Евой и, думаю, не упустит шанс взяться за старое. Он до сих пор не смирился с поражением.

— Ева? — встрепенулся седой грек справа от Дуни. — Ева Саровская?

— Да. Она приехала где-то неделю назад, ты не знал? — Гавриил одним отточенным движением стянул чёрную резинку с волос и перевязал хвост, искоса поглядывая на Дуню.

— Погодите-ка, — Николай отложил в сторону снасть, которую чинил, и придвинулся ближе. — Та девушка, которую я вылечил от шизофрении?

— Да, она самая. Что тебя так удивляет? — Надя немного прищурилась, вглядываясь в лицо Николая.

— И она снова здесь?

— Да.

— В больнице?

— Поверь как её лечащему врачу, — усмехнулась Дуня, на автомате проверяя жидкий пучок на затылке.

— Почему? Я же вылечил её, у неё не может быть шизофрении.

— Как показала практика, очень даже может.

Николай хотел было что-то возразить, но Михаил перебил его.

— Тут дело вовсе не в болезни, — угрюмо начал он, заправляя прядь длинных русых волос за ухо. — Естественно, никакой шизофрении у неё нет. Ты, Нико́ла, не знаешь всей истории, так что сейчас объясню. Дело обстоит примерно так же, как с Фаустом: на свете появляется небывалой чистоты душа, — я сам признаю, что это так, — и мой дорогой брат, конечно, не верит в это. Он считает, что не бывает истинно праведной души, по крайней мере, в человеческом роде, а потому он способен любого переманить на свою тёмную сторону. Для него Ева — очередной шанс посмеяться над Небом. Однако в этот раз искусить Еву оказывается сложнее. Она ведёт идеально праведный образ жизни. Как к ней подступиться? Как сделать так, чтобы самая чистая душа разорвала свой билет в Рай? Тут важно упомянуть, что у Евы есть одна черта: она атеистка. Затем мой многоуважаемый брат узнаёт, что у неё была шизофрения, которой она так боится, а также попытка самоубийства. Понимаешь, к чему я клоню?

— Если честно, не очень, — смутился Николай. Все очень внимательно слушали Михаила, даже Кристиан перестал играть на гитаре, и тоже, кажется, не совсем понимали, что к чему. Вдруг Надя побледнела и робко вздохнула.

— Я поняла, — сказал она так тихо, что почти никто не услышал.

— Хорошо, — продолжил Михаил. — Когда человек во что-нибудь верит, это, конечно, не лишает его страха, но, во всяком случае, объясняет природу непонятных ему явлений. Соответственно, когда человек ни во что не верит, ему труднее объяснить себе некоторые события, а следовательно, они — что? — начинают его пугать. Теперь возьмём случай Евы. У неё уже была шизофрения, и она очень боится, что болезнь вернётся. Тут в её жизни появляется мой дорогой брат. Какова реакция Евы на происходящее? Так же надо помнить про её попытку суицида и данное тобой, Никола, обещание.

Николай растерянно замолчал и отвёл взгляд. Закатное солнце спустилось ещё ниже и скрылось за высокой горой, погружая беседку в первые, ещё совсем светлые сумерки.

— А мы? — спросила Дуня после некоторого молчания.

— М? — переспросил Михаил, не поняв, что она имела в виду. — Что «мы»?

— Мы будем что-нибудь делать или позволим ему творить всё, что вздумается?

— У нас с Гавриилом есть своя точка зрения на этот счёт, — сказал Михаил, нахмурив свои густые раскосые брови. — Я считаю, что, как бы нам ни было жаль Еву, пока не стоит вмешиваться в их дела. Мы очень легко можем всё испортить.

— Как?.. — прошептала Надя, оглядываясь то на Михаила, то на Гавриила. — Вы хотите сказать, что мы позволим ему издеваться над ней?.. Позволим?..

— Мы протянем ей руку помощи и закроем своим крылом, когда это будет нужно, — протянул Гавриил, переглядываясь с братом. — Сейчас в этом нет необходимости, поверьте нам как братьям главного действующего лица. Как бы жестоко это ни звучало, но мы должны позволить ему совершить задуманное.

— Как?.. Ева?.. Ева?.. — Дуня закрыла лицо руками.

— Да. Именно.

В беседке повисло молчание. Кристиан, как и обычно, говоривший меньше всех, снова положил руку на струны, и гитара запела под ней своим приятным, скромным голосом, развевая всю тревогу и тоску, как утренний туман. Сложно было сказать, какие чувства испытывал каждый из присутствующих здесь: близнецы были спокойнее всех, потому что, по всей видимости, знали, видели и чувствовали больше остальных, хотя иногда это казалось странным и даже невозможным; Дуня безмолвно плакала, её выдавали только стоящие в ультрамариновых глазах слёзы; Надя не могла смириться с мыслью, что её пациентка, когда-то поставленная ею вместе с Дуней и Николой на ноги, неизбежно падает в бездну; Николай с горечью понимал, что ему всё-таки придётся исполнить своё обещание, а молчаливый юноша по имени Кристиан, хоть и знал о намерениях и соображениях близнецов, всё равно не мог не поддаться приятной душевной печали при осознании скорого расставания.

— Что-то Мэри давно нет, — нарушил молчание Кристиан, неотрывно следя за плывущим в сторону моря большим пушистым облаком, своим рельефом напоминающим горы под собой. В этот самый момент, когда все вдруг зашевелились, вспомнив об ушедшей лошади, вдалеке послышался приглушённый хвоей топот копыт и тихое конское ржание.

— Там человеку плохо, — первым делом сказала Мэри, когда остановилась рядом с деревянной беседкой. — Кажется, солнечный удар.

Все сразу поднялись из-за стола. Кристиан немного задержался, перекидывая гитару за спину, как сумку, но вскоре догнал остальных, которые уже спешили за Мэри.

— Турист? Местный? — спросила Надя, еле поспевая за лошадью.

— Пациент.

— Наш? — удивилась Дуня, которой из-за своего роста приходилось почти бежать.

— Да, из больницы Николая Чудотворца.

— Уж не Филипп ли? — усмехнулась Надя, зная любовь своего подопечного бродить в окрестностях гор.

— Вполне возможно. Сказал, что любит лошадей.

— Значит, точно Филипп.

***

Писатель лежал лицом кверху, смотрел сквозь сосновые ветви в быстро темнеющее небо над собой и осознавал всю катастрофичность ситуации. Иногда ему казалось, что ему становилось лучше, и тогда он пробовал подняться, но в тот же момент новый приступ тошноты подкатывал к горлу, а земля начинала раскачиваться, будто он стоял на палубе корабля в сильнейший шторм. Он не знал, когда ускакала Мэри — наверное, в любой другой раз он сказал бы, что не прошло и пятнадцати минут, однако тогда ему казалось, что прошла целая вечность, пока он с облегчением не услышал чьи-то голоса.

— Филипп? Я так и думала, — сказал знакомый женский голос ещё издали. Писатель узнал в нём главврача больницы Надежду Археявскую и по совместительству своего лечащего доктора. — Далеко ты забрёл, дружок.

— Простите, — прошелестел он одними губами. Над ним появилось знакомое лицо со светлым каре и серёжкой-кольцом в левом ухе. — Вы знаете, тут так хорошо… Горы…

— Вдохновение сразу приходит, да? — подмигнула ему Надя, подзывая остальных. Рядом с Филиппом остановилось ещё шесть человек и лошадь по кличке Мэри.

— Да… Да, Вы абсолютно правы.

— Как ты умудрился напечь голову, Фил? — спросил Писателя Николай, опускаясь рядом с ним на корточки. Гавриил приложил одну руку тыльной стороной ладони к его лбу, а вторую — к своему, некоторое время держал так, а затем, недовольно покачав головой, поднялся на ноги.

— Разморило, — прошелестел в ответ Филипп, откидывая со лба упавшую на глаза прядь волос. — Заснул на солнце.

Михаил цокнул языком.

— Нельзя, нельзя. Это может плохо кончиться. А если бы нас не было рядом?

— Думаю, уж как-нибудь дополз бы, — усмехнулся Филипп, пугливо осматривая всех присутствующих. Вот стоят Надя и Дуня, врачи из психиатрической больницы, за десятилетия ставшие семьёй; рядом с ними, как отражения друг друга, стоят близнецы — Писатель не знал их; справа от братьев стоит старый смотритель, седой грек, которого по иронии судьбы зовут Николай, а старый он лишь потому, что он уже много лет живёт на маяке и работает спасателем по ночам. Филипп знает его, потому что он не раз, купаясь рано утром, встречал его, когда он возвращался на маяк. А позади всех скромно стоит паренёк с гитарой за спиной и ласково гладит по шее красавицу-лошадь.