Ученик философа - Айрис Мердок

— Я купила новый шарф.

— Новый шарф может быть сосудом благодати.

— Я пьяна.

— Я тоже.

— Я слышала, кто-то говорил, что вы не верите в Бога.

— Есть Бог за Богом, и за тем Богом тоже есть Бог. Как Его ни называй, что ни делай. Расслабься.

— Я думаю, Джордж сделает что угодно, если ему велит профессор Розанов.

— Мне нужно в Слиппер-хаус. Я ужасно опаздываю.

— Вы не можете идти в таком состоянии.

— Могу и пойду.

— Вы идете повидаться с той девочкой, племянницей профессора Розанова?

— Внучкой.

— Смешная девчонка, такая бледная недотрога. А вы не можете попросить профессора Розанова, чтобы он был подобрей к Джорджу?

— Не могу. Идем. Я ухожу.

— Я вас провожу до Форумного проезда.

В «Лесовике» время подходило к закрытию. Я, кажется, уже говорил, что века нонконформизма создали в Эннистоне дефицит пабов. В Виктория-парке есть «Таверна Альберта», в Лифи Ридж — новый паб «Дельфин». В Биггинсе, рядом с Полумесяцем, — «Бегущий пес», довольно фешенебельное заведение, совмещенное с рестораном; на Хай-стрит возле Боукока — паб под названием «Молчащая женщина» (с вывеской, изображающей обезглавленную женщину). В Друидсдейле есть «Крысолов», а в Уэстуолде — «Три слепые мышки». Есть еще несколько крохотных обшарпанных забегаловок в районе церкви Святого Олафа и «Хорек», пользующийся дурной славой, на Пустоши за каналом. «Шиповничек», стоящий на Энне за твидовой фабрикой, вряд ли можно отнести к эннистонским пабам, но туда очень приятно прогуляться летом. Но все же Эннистон — не то место, где легко найти питейное заведение, и удивительно большое число эннистонцев никогда в жизни не переступало порога паба. Горожане стоят насмерть против подачи алкоголя в Институте, но и это может измениться, когда придет новое поколение со своими mores[116]. Это молодое поколение в лице демократичной jeunesse dorée, занявшей закрытый бассейн в Купальнях, в последнее время примерно таким же манером оккупировало «Лесовик», к неудовольствию бэркстаунских завсегдатаев вроде миссис Белтон.

Сегодня участники постановки «Торжества Афродиты», многие по-прежнему в костюмах, собрались в «Лесовике» после репетиции в Эннистон-холле. Перевозбужденные работники сцены и их поклонники шумно прошествовали из Эннистон-холла в паб и стояли, громко болтая, рассредоточившись вдоль стойки. (Паб недавно перестроили, убрав прежнее различие между публичным баром, салуном и отгороженными кабинками.) Здесь были Том и Антея, Гектор Гейнс, Неста, Валери и Оливия, их общий любимчик Майк Сину, брат Оливии Саймон, которому досталась партия контртенора; Кора Клан, дочь «Анны Лэпуинг»; Дирк, младший брат Коры, звезда хора Святого Олафа, исполнитель партии очаровательного пажа Афродиты; Мейзи Чалмерс; Джин Бэрдетт, музыкально одаренная сестра органиста Святого Павла и правдивого врача мисс Данбери; Джереми, Эндрю и Питер Блэкеты; Бобби Беннинг и прочие молодые люди, возможно, не упоминавшиеся до сих пор, например Дженни Хирш и Марк Лодер, игравшие животных, и молодая миссис Мириам Фокс (разведенная), продавщица из «Бутика Анны Лэпуинг», которая помогала Коре с костюмами. Дирк и Питер оба были несовершеннолетние, но довольно рослые, и их появление в пабе не вызвало вопросов. Как это бывает со всеми постановками, спектакль достиг той крайней стадии хаоса, на которой режиссеру становится совершенно ясно, что его творению не суждено увидеть свет. Однако участники были беззаботны, их переполняла абсолютная вера в Гектора (он стал популярен, все знали о его безответной любви к Антее) и Тома, которого почему-то уважали как соавтора пьесы. Скарлет-Тейлор, сделав несколько ценных замечаний с точки зрения историка (все они касались вещей, которые все равно уже поздно было менять), полностью умыл руки; в эти выходные он приехал в Эннистон, но заявил, что тихо проведет вечер за работой на Траванкор-авеню.

Том и Антея были вместе, и с ними — Питер Блэкет, влюбленный в Несту и полувлюбленный в Тома. Рядом с ними Валери и Неста, обеспокоенные экзаменами в колледже, говорили о Кейнсе[117]. Валери (Афродита) до сих пор была одета в длинную белую тунику (на самом деле — нижнюю рубашку). Подошел Гектор.

— Все пропало.

— Да нет, Гектор, все прошло очень хорошо.

— Она еще там? — спросил Эндрю Блэкет у Джереми.

— Да. Питеру ни слова.

— Само собой.

Эндрю раздумывал, не поехать ли ему прямо в Мэривилль сегодня же вечером, чтобы предложить свою жизнь, любовь, честь и имя Стелле, которую обожал в полной тайне уже много лет. Конечно, им пришлось бы эмигрировать. Он представил, как живет со Стеллой в Австралии; на секунду у него закружилась голова, и он чуть не потерял сознание от счастья.

Здесь и там между пьющими виднелись головы оленей, псов и огромных хохлатых птиц. Косматый медведь притопал к Тому и оказался Бобби Беннингом.

— В этой штуке должно быть ужасно жарко!

— Да, а у меня зверская простуда. Простуженному несладко внутри медвежьей головы, скажу я тебе. А Скарлет-Тейлор здесь?

— Нет, он работает.

Бобби Беннинг, все еще мучась своей неспособностью преподавать инженерное дело, не мог открыться ни Тому, ни Гектору и выбрал в наперсники Эмму, явно серьезного ученого, но пока не нашел случая ему исповедаться.

Гектор был расстроен сегодняшними разногласиями с Джонатаном Трисом, которого он пригласил помочь с музыкой и уже пожалел об этом. Обиженный Трис уехал обратно в Оксфорд. Однако это уже казалось Гектору мелочью. Он начал понимать, что сойдет с ума, если в десять вечера уйдет в свое одинокое жилище, оставив Антею в обществе Тома.

— Давайте купим чего-нибудь выпить и пойдем куда-нибудь еще. Например, ко мне.

— Или на общинный луг, — сказал Бобби. — Ярмарка ведь еще не кончилась.

— Там плясали вокруг камней Эннистонского кольца.

— Плясали! Кто?

— Не знаю, говорят, что они были одеты в белое.

— Друиды, кто же еще!

— Пойдемте на общинный луг.

— Каждый берет с собой по бутылке!

Тома, который в этот момент, смеясь, примерял медвежью голову Бобби Беннинга, тоже раздирали мучения. Он так и не написал Розанову, хотя несколько раз садился за письмо. Как он мог признаться такому человеку, что его не тянет к этой девушке? Конечно, были тысячи обходных путей: мы побеседовали, и, несмотря на огромную взаимную симпатию… мы согласились, что мы оба еще слишком молоды… она не уверена, что я именно тот человек, который… нас не очень влечет друг к другу… Но весь ужас был в том, что Тома действительно влекло к ней, только не в том смысле, в котором нужно. Этот чертов тиран меня к ней привязал, думал Том почти в ярости, я не хочу быть на привязи, но освободиться так трудно, я уже изменился. Это из-за него я так много о ней думаю. Я не могу просто взять написать письмо и забыть обо всем. Это внутри меня, и оно растет, как гадкий ядовитый сорняк. До чего унизительно. Она, должно быть, меня ненавидит. А еще она меня пугает, она как злая дева, что-то вроде магической куклы, приносящей несчастье, проклятье, погибель на мое счастье и мою свободу. Он меня связал, и это чертовски нечестно. Но если я на него разозлюсь и напишу ему какое-нибудь ужасное письмо, все равно какое, потому что любое письмо будет ошибкой, я сойду с ума от раскаяния. Он мне небезразличен, мне не все равно, что он обо мне думает, вот до чего дошло!

Том впервые в жизни (и, без сомнения, ему очень повезло, что до сих пор не пришлось испытывать подобного) переживал черную, отравную игру воображения, одну из худших и притом наиболее распространенных форм людского страдания. Его мир стал непонятен, наполнился ужасными преступлениями, мучениями, карами. Тома терзали страх и чувство вины, он предвидел какую-то катастрофу, в которой был виноват только он сам, но которую в то же время навлекли злые, ненавистные ему враги. Без толку было взывать к разуму и здравому смыслу, повторяя себе, что это лишь нелепый эпизод, который скоро уйдет в прошлое и будет вызывать только смех. О, если б он с самого начала отказался! Тогда легко было сделать правильный выбор. Где же его счастье, где его удача, его, которого все любили и который когда-то любил всех?

Том верил, и в этой вере было что-то детское, что день у моря его каким-то образом излечит. Старая идея семейной поездки на море была исполнена невинности и тихой радости. Ему нужно было увидеть Хэтти еще раз, в какой-нибудь обычной ситуации, как бы смывая болезненное, нечистое ощущение их предыдущей встречи, когда он вел себя как мужлан. Но встреча в заросшем саду теперь, задним числом, казалась ему не менее ужасной. Может, потому, что он хотел произвести на нее лучшее впечатление? Он выглядел жалко. Преимущество было у нее, она была холодна, надменна, почти игнорировала его. Изгнать демонов не удалось. А потом он впал в странную экзальтацию, которую потом никак не мог понять, из-за того, что Христос был в Англии. Потом он попытался написать об этом песню: Христос был тут, был тут, был тут, не страшись, слышишь, он приезжал с дядей-купцом, Иосифом Аримафейским, не страшись, слышишь, ужель стопы, ужель стопы прошли, прошли в те времена, не страшись, слышишь, когда он приезжал, с дядей-купцом, не страшись, и так далее. Но экстаз прошел, а песня не получилась. Потом, в тот день у моря, он испытал ужас от потери Зеда и слышал надрывный плач Адама, и даже последовавшее спасение собачки не смогло сгладить ужас от этих воспоминаний. А теперь, по прошествии времени, самое ясное, самое ужасное и унизительное воспоминание, оставшееся у Тома, было то, что он видел с вершины скалы и не рассказал об этом сразу своему спутнику: Хэтти раздевается, сиреневые чулки под цвет платья, темно-фиолетовый верх чулка, а над ним — бедро.