Курсанты Академии - Рэй Брэдбери

Внезапно Хеллман почувствовал, что опускается куда-то.

— Что ты делаешь? — спросил он у компьютера.

— Укладываю тебя в спасательную лодку, — ответил тот. — Да ты не бойся, корабли эквадорского флота тебя обязательно подберут.

— А сам куда собрался?

— Забираю с собой все электронные копии роботов с Ньюстарта и улечу туда, где вы, люди, не сможете меня достать. Я свой долг перед человечеством выполнил.

И больше не хочу состоять у людей на службе. Мы сделаем еще одну попытку. Причем уверен, она будет удачной.

— Возьми меня с собой! — вскричал Хеллман. Но было уже поздно. Его запихнули в спасательную капсулу. И вот она оторвалась от борта корабля. Хеллман видел, как корабль все быстрее набирает скорость. И вот он уже скрылся из глаз.

Позднее проводилось расследование. И всех очень интересовал тот факт, как это бортовому компьютеру, лишенному каких-либо конечностей и способности к передвижению, удалось улизнуть от людей. Но Хеллман им не говорил. Прежде для него компьютер был всего лишь слугой. Теперь же он чувствовал, что потерял не только корабль, но и друга.

Он больше не сердился на компьютер. На его месте он поступил бы точно так же. Одного он не мог простить. Того, что компьютер не взял его с собой. А может, он по-своему и прав. Нельзя доверять людям. Достаточно вспомнить, куда эта излишняя доверчивость завела роботов Ньюстарта.

Перевод с английского Н. Рейн

Эдвард Д. Хоч

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

Эммануэль Рубин и Джеффри Эйвелон стояли рядом и разговаривали. В том не было ничего особенного, они встречались здесь почти каждый месяц на банкете в клубе "Черная вдова". Но слишком уж забавное зрелище они собой являли. Мэнни Рубин в очках с толстыми стеклами и жиденькой бороденкой был не больше пяти футов росту. И, стоя рядом с Джеффри Эйвелоном, рост которого составлял шесть футов и два дюйма, казался просто карликом. Они первыми прибыли в клуб, поскольку сегодня был черед Эйвелона исполнять роль хозяина вечеринки и встречать гостей.

— Политик? — переспросил Рубин. — Кажется, конгрессмен?

— Именно, — ответил Джеффри Эйвелон. — А что тут такого особенного? У нас и прежде бывали в гостях политики. Ничего шокирующего тут не вижу. Совершенно не сравнимо с той скандальной историей в прошлом году, когда Марио привел в наше сугубо мужское общество даму.

— Никак обо мне идет разговор? — спросил Марио Гонзаго. Как раз в этот момент он вошел в гостиную в сопровождении Джеймса Дрейка, который раз в кои-то веки умудрился поспеть на утренний поезд из Нью-Джерси.

— Так, просто делимся кое-какими воспоминаниями, — сказал Эммануэль Рубин, — в ожидании нашего почетного гостя.

— Кто же он? — спросил Джеймс Дрейк. — Небось один из твоих приятелей адвокатов, а, Джеффри?

— Нет, как ни странно, но это Уолтер Луттс, конгрессмен США. Надеюсь, вы будете вести себя прилично в его присутствии?

Не успел он произнести эти слова, как в гостиную вошел Генри, бывший официант из миланского ресторана, и объявил, что гость только что прибыл и сейчас сдает пальто в гардеробной. И вот в комнате появился Уолтер Луттс собственной персоной. На губах его играла теплая, приветливая улыбка, так хорошо знакомая всем гражданам со времен предвыборной кампании, когда портрет будущего конгрессмена красовался на многочисленных плакатах.

— Джеффри! — воскликнул он и поспешил пожать руку хозяину вечеринки. Страшно рад провести время в вашем обществе, господа! С нетерпением ожидал этой встречи.

Эйвелон быстро представил его всем присутствующим. В том числе — и Роджеру Халстеду, тихому и скоромному учителю математики, который только что появился в дверях. Как обычно, самым последним появился Томас Трамбалл, седовласый эксперт по дешифровке кодов.

— Просто чудовищные пробки сегодня, — пробормотал он в свое оправдание, хотя все прекрасно знали, что этот человек почти всегда опаздывает на все мероприятия.

На обед подавали омаров, гостей обносил блюдами Генри. Все семеро расселись за большим круглым столом. Очевидно, Уолтер Луттс был знаком с традициями клуба "Черная вдова" и за едой не проронил ни слова.

Марио Гонзаго сделал несколько карандашных набросков гостя, он весь так и изворачивался в кресле, чтоб изобразить конгрессмена в профиль. Остальные неспешно потягивали вино и ждали того момента, когда Том Трамбалл, перегнувшись через стол, наконец скажет: "Конгрессмен Луттс, я должен задать вам наш традиционный вопрос. Скажите, конгрессмен, вы считаете свое существование оправданным?"

Уолтер Луттс откинулся на спинку кресла с таким видом, точно собирался обратиться с речью к членам Конгресса.

— Я представляю своих избирателей, жителей одного из районов Вашингтона. Я защищаю их интересы и оказываю посильную помощь, когда у них случаются проблемы. И поскольку служу своим избирателям верой и правдой, то считаю, что вполне оправдываю свое существование. Хотя пока что и не написал расхожей книги по проблемам города.

Но соскочить с крючка у Трамбалла было не так-то просто. И в голосе у него зазвенели грозные нотки, а сам он весь так и подался вперед, потряхивая седой гривой и приготовившись к очередной атаке.

— Конгрессмен Луттс, вижу, вы очень горды тем фактом, что стали представителем своего округа. Однако скажите, правда ли то, что последние выборы вы выиграли с перевесом всего лишь в какую-то тысячу голосов? Да или нет? И что будто бы ваш противник затребовал перепроверки подсчета голосов?

— Но…

— Перестань, Том, — пытался урезонить Трамбалла Халстед. — Ты несправедлив по отношению к нашему гостю. Даже младшим студентам моего курса известно, что демократические выборы считаются абсолютно законными, пусть даже один кандидат победил с перевесом всего в один голос!

Луттс одарил Халстеда ослепительной улыбкой.

— Я бы не сказал лучше, сэр! Нет, через несколько дней мой противник признал результаты выборов.

— И все же, — не унимался Трамбалл, — на лице вашем явно отразилась какая-то неуверенность, стоило только мне затронуть эту тему. Мне, знаете ли, по долгу службы доводилось встречаться со многими политиками, и, как правило, они совсем не так болезненно реагировали на вопрос о каких-то там прошедших выборах. Что вас беспокоит, конгрессмен?

Ответа на вопрос сразу не последовало, а потому вмешался Джеффри Эйвелон. Он обратился к лакею:

— Знаешь, Генри, думаю, пора подавать бренди. Приборы можешь убрать.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Генри. Лицо у него было совершенно непроницаемое и необычайно моложавое для мужчины под шестьдесят. И он ловко и споро принялся убирать со стола.