Дамасские ворота - Роберт Стоун

— Порядок, — сказал Фотерингил. — На той стороне долины находится управление парком. Сам парк закрыт со времен «Бури в пустыне», но я могу поставить там твою машину, несколько карт будут в бардачке, остальные оставлю в «вольво», чтобы копы их нашли. — Он сел в фургон Разиэля и хмуро осклабился. — Берегись мин, да? В основном они помечены.

— Хорошо, — ответил Разиэль.

Когда Фотерингил отъехал, Разиэль помог Де Куффу перелезть на пастбище. Они пошли к ряду араксинских дубов и олеандров, тянувшемуся вдоль ручья. Выше на склонах росли карликовые оливы и два могучих фисташковых дерева, на одном из которых виднелся след от молнии.

На вершине Хермона лежал снег. Пики Голан со всех сторон окружали узкую долину, по которой они шли. Гора Сион и гора Хабетарим смутно вырисовывались на севере, ниже склонов Хермона, а со стороны сирийской границы и Тель Хамины — горы, называвшиеся Шезиф и Алон.

Де Куфф дышал всей грудью. Лицо его сияло, в глазах блестели слезы.

— «Неффалим — теревинф рослый, распускающий прекрасные ветви»[417], — сказал он Разиэлю. — Это его царство.

— Я же говорил тебе, Преподобный, час близок. Ты должен доверять мне.

Теперь они пойдут ко всем племенам, от гор Неффалимовых[418] к Дану и до Гилеада, и по написанному сбудется.

Разиэль думал, что его второе имя могло бы быть Неффалим. Да какая разница, подумал он. Смыкающийся круг, змей, кусающий свой хвост, расщепление ноосферы. Все само осознает себя. Уверовать легче в горах. Для этого потребен подходящий пейзаж. Но теперь его вера требовала и внутреннего пейзажа.

— Вот он, — сказал Де Куфф. — Исток реки.

Они сели, зачерпнули воды правой рукой и выпили из пригоршни. Разиэль тоже, хотя был левшой.

— Да, — рассмеялся Разиэль. — Воды Меромские[419].

Вокруг росла мята по пояс высотой и цветущая крапива, ковром дождевого леса — папоротник и дикие фиги.

— Мы поднимемся наверх, — сказал Де Куфф, глядя на снежные поля высоко над ними. — Поднимемся и встретим их.

Со следующего гребня они разглядели сирийский наблюдательный пост у подножия другой горы. Они вышли на дорогу; указатели на иврите, арабском и английском предупреждали, что это военная дорога. Чуть подальше в кустах валялся знак «Осторожно, мины!». Буквы на нем были едва различимы.

Разиэль высматривал место, где бы они могли остановиться на ночь без того, чтобы тащиться с вещами вниз, в лагерь, и провести ночь близ реки у костра.

Вскоре он нашел такое местечко. Оно было близко к сирийской границе, но у них было, по крайней мере, разрешение на проход от друзов. Парк неподалеку действительно был закрыт. Но им подойдет любой плоский пятачок, где будет достаточно сухого кустарника для костра и чтобы рядом с шумным потоком. К тому же он там спокойно уколется.

55

Выехав за пределы карты, Лукас вынуждал свой «таурус» прикидываться машиной для приключений.

— Знал бы я, что в горы поедем, — сказал он Сонии, — взял бы в том же прокате внедорожник.

Почти всю ночь они ехали по заиндевелым сухим руслам ручьев, сторонясь бурных потоков и осыпей. Под утро он пустил за руль Сонию, а когда проснулся, они ехали по мощеной дороге, ведущей на север, к громаде горы Хермон.

— Люблю военные дороги, — сказала она.

— Мы, возможно, в Сирии.

Через полтора часа они увидели ряд странных павильонов, напоминающих маленькие альпийские шале. К самому крупному примыкала закусочная и заколоченная сувенирная лавка. Несколько сувениров валялись на крошащемся прилавке, открытые для непогоды: дешевые картинки, изображающие Иисуса, идущего по воде, фотография хасидского ребе.

Холодный ветер беспрестанно дул с вершины, сотрясая хлипкие строения. Сония прихватила в кибуце хлеб и сколько-то фалафеля, и они решили подкрепиться.

Они заканчивали есть, когда на пустынную стоянку въехал неизбежный Фотерингил на «додже»-фургоне. Сония первая увидела его через плечо Лукаса. Со ртом, набитым сухим фалафелем, она указала на машину.

Фотерингил был в рабочей форме коммандос и подстрижен короче обычного. Поставив фургон, он неторопливо направился к ним.

— Где Преподобный? — спросила его Сония.

— У реки в миле или двух отсюда. Идите по тропе, и увидите его на берегу с этой стороны.

Лукас подошел к шатким деревянным перилам и посмотрел на долину. Внизу, в нескольких милях от них, поднимался белый дымок.

— Ты меня удивляешь, — сказал он, поворачиваясь к Фотерингилу. — Не знал, что ты религиозен.

— Это все благодаря ему, — ответил Фотерингил. — Потрясающий малый.

Не слишком восторженный сторонник. Хотя как знать?

— К тому же это я охраняю его, — сказал Фотерингил. — Такому деликатному крохе, как он, нужно, чтобы кто-то оберегал его от опасностей. От злодеев, да? От гребаных злодеев, да? Так вот, это я оберегаю его, понимаешь. Искупаю свои грехи.

— Вроде опавших суфле, — предположил Лукас.

— Точно. И Анголы, — сказал Фотерингил. — Кстати, а тот стишок ты вообще вспомнил? О rillettes de tours?

— Нет.

Хватаясь за траву и плети ипомеи, они спустились на грязную тропу. На противоположном берегу справа и ниже склон был покрыт виноградниками, которые, как думал Лукас, принадлежали одному из голанских кибуцев. Возле потока пахло мятой. Камни были скользкие от мха и раздавленных листьев погремка. Ветер с горы не затихал ни на минуту.

Они долго шли вдоль потока, и шум воды на речных порогах под ними становился все громче. Наконец они подошли к водопаду, где поток отвесно падал с высоты шести футов в прозрачную заводь, достаточно глубокую для плавания. Рядом была небольшая лужайка, и на ней, не обращая внимания на ветер и грязь, в одиночестве сидел Де Куфф, склонив голову на плечо.

Из кустов в десяти футах дальше по берегу поднялся Разиэль. Спросил:

— Нравится зимний лагерь?

— Сейчас не зима, — ответила Сония.

— Ну почти. Зимы больше никогда не будет.

Они спустились за ним ко второму, маленькому водопаду, возле которого Роза готовила чай на костре в закопченном котелке.

— Долго не закипает на этой высоте, — сказала та.

Когда после долгого ожидания вода наконец закипела, она разлила чай по разным емкостям, какие оказались под рукой: армейским и щербатым сувенирным кружкам, баночкам из-под джема. Чай, похоже, был травяной.

Они пошли с чаем обратно, и Разиэль устроился на почтительном расстоянии от старика, который сидел опустив голову между коленями. Остальные последовали примеру Разиэля. Лукас только и мог, что смотреть на воду и спрашивать себя, что он тут делает. В поисках ответа он взглянул на Сонию. Она опустилась на траву рядом с ним:

— Чего-нибудь хочешь, Крис? Хочешь, спою для тебя?

Разиэль проговорил, не поднимая головы:

— Спой. Спой для него.

Сония запела песню конверзо[420] о душе, воспаряющей ввысь, как музыка, о музыке, воспаряющей через семь сфер нижних Сефирот к своему невообразимо далекому дому:

Взмывает ввысь, крылата,Чтоб там, куда б и птица не домчала,Полна иного лада,Ей музыка звучала —Всему первопричина и начало…[421]

Над головой низко — казалось, рукой можно достать — плыли тучи, неся сырость и холод.

— Надо было прихватить гитару, — сказала она, дрожа.

— Не нужна тебе гитара, — проронил Разиэль, все так же не поднимая головы.

Она легла на бок и коснулась щекой травы. Взяла руку Лукаса в свою и не запела, а тихо, почти шепотом, продекламировала:

Когда порой взгляну яНа высь в ее торжественном свеченьеИ нашу жизнь земную,Под сумрачною сеньюПредавшуюся сну и сновиденью…

— Теперь я почти понял, — сказал Лукас. — Но конечно, не совсем. Это иллюзия.

— Разумеется, милый. Я неразумна, ты неразумен.

Огонь тоски и страстиТомит мне сердце, жаром обдавая,Струятся слезы счастья,Как влага ключевая…[422]

— Что это значит?

— Это… это о том, как мы плачем от любви, печали и томления. Ведь плачем же, да?

— Конечно. Как ни странно, — сказал Лукас. — Я вот часто плачу. Чаще, чем стоило бы.

— Как можно плакать чересчур много?

— Ты плакала в Сомали? — спросил Лукас. — Ручаюсь, что нет.

— Там было не до того. Но потом плакала. Оплакивала всех их. А их было так много.

— Но ты не такая жуткая плакса, как я, Сония. Меня что угодно может расстроить. «Наш городок»[423]. «Мадам Баттерфляй». Хороший односолодовый виски.

— Мне показалось, ты того и гляди расплачешься, когда та немчура не пустила тебя на свою литургию. Вид у тебя был такой, будто ты готов убить кого-нибудь.