Дамасские ворота - Роберт Стоун

Она со спокойным видом лежала, опершись на локоть. В кудрявой копне волос застряли сухие дубовые листья.

— И вот мы здесь опять, — сказал он.

— И вот мы здесь опять. Высшая любовь[407].

— И что это такое? — спросил он, щурясь от света керосиновой лампы, висевшей между ними. — Что мы здесь делаем?

Армия Петра Отшельника, подумал он. Длинная череда придурков, предшествовавших им.

— Ты работаешь, — сказала она. — Ты репортер. Рассказываешь о религиозной мании.

— Правильно. А тут она самая натуральная. Первичный процесс[408].

— Хочешь, спою тебе «Михаил, греби к берегу»?[409]

— Так ты активно веришь во все это? Вот сейчас? В эту минуту?

— Угу. А ты… ты ошеломлен. Оглядываешься ошеломленно. Что реально? Что нет? Реален ли ты сам?

— Я каждую ночь напиваюсь, — ответил Лукас. — Мне мерещится дочка Рудольфа Штейнера, Дифтерия, которая говорит…

— Что мы подумаем, то и будет, — услужливо подсказала Сония. — Дифтерия права. Она всего лишь маленький джинн, всего лишь маленький демон. Но, знаешь, Теодор Герцль[410] сказал: «Если захотите, это не будет сказкой». Тут она права. Повтори за мной: «Сила человеческой воли». Давай, повтори.

— Нет, — отказался Лукас.

— Где премудрость обретается? — спросила она. — Где место разума?[411]

Она протянула к нему руку.

— А ты знаешь, да, Сония?

— Да. Во мне она.

Палатка пахла яблоками. В лампе между ними подрагивал язычок пламени.

На ней была джелаба, расписанная звездами. Одеяние, как любил он ее называть. Когда Сония сняла ее, он увидел змея на цепочке, свисающего на ее груди. Она забралась под верхнюю кожаную простыню и протянула к нему руки. Он сел рядом.

— Иди ко мне, Крис. Ты реальный. Я помогу тебе в это поверить.

— Не уверен, — сказал он.

Но стал склоняться над ней, пока оба они не легли на матрас — она, нагая, под простыней, он, в одежде, поверх.

— Помогу, — сказала она. — Это хорошо. Это правильно.

И, снимая пиджак, хмуро расстегивая рубашку, он чувствовал, что руки не слушаются его, как в прошлый раз. Но бедуинская простыня из козьей шкуры, которая, он боялся, будет вонючей, оказалась мягкой и благоухающей, и от ощущения тела Сонии под ней у него пересохло во рту. Наконец, отчаянно дрожа, он разделся и лег рядом с ней. Премудростью. Местом разума. «Бездна говорит: „не во мне она“; и море говорит: „не у меня“»[412].

На ней еще оставались трусики и цепочка с уроборосом. Лежа на боку лицом к нему, она сняла ее и положила рядом. Нашла его руки под простыней и потянула к теплым шелковистым выпуклостям ее derriere[413]. Его ладони скользнули выше, к талии, потом от пупка вниз. Он склонился над ней, стянул с нее белые трусики и прижался губами к бедрам, лобку, пуденде.

На мгновение откинувшись назад, он сказал:

— Придется тебе потерпеть. — Сказал то же самое, что в прошлый, неудачный раз. Самому было противно слышать себя. — Я долго не готов.

Долго, а иногда так долго, что можно было и не дождаться.

— Высшая любовь, — пела она.

Когда она увлажнилась под его губами, он согнул колени и восстал на нее, пылающий, неистовый, как юноша с Суламитой, изнемогающий от любви. «Оглянись, оглянись, Суламита; оглянись, оглянись, — и мы посмотрим на тебя»[414].

Она пела и стонала, и после Лукас плакал слезами счастья, которого не мог ни измерить, ни исчислить, ни постичь никаким самоанализом. Словно действительно в ней были те глубины, где премудрость обретается.

— Теперь понял, о чем я говорила?

Когда она уснула, он вышел полюбоваться звездами над отдаленными горами. Лампа едва горела. Облака над Голанами разошлись, открыв Андромеду, баюкающую в безупречных небесах свою галактику и звезды Альферац, Мирах и Аламак. Алмазы на занавесе под Троном Славы, чьи арабские названия напоминают о «Зогаре».

Так почему нет, думал он. И среди этих звезд — ее астральная аналогия, звезда моей возлюбленной, моей сестры, моей супруги, в коей находится место разума.

Тот, кто не верит ни во что, кончает тем, что верит во все. Так сказал Честертон, забытый им его католический ментор. Пусть будет по его слову. Она — душа правды; она заслужила это. У него было такое чувство, будто он был близок к смерти, но возродился. Да, пусть будет так, как она говорит. Приму веру. В зеркале душевой он только сейчас увидел уробороса на цепочке у себя на шее.

Утром они тронулись в путь после того, как Роза свернула палатки Разиэля и Де Куффа, и поспешили на север по дороге, шедшей поверху Хула-Валли. Они видели кабанов, пробегавших у озера, и парящую в небе скопу. Голанские высоты приближались. У воды рос папирус. Пеликаны планировали, как птеродактили, угловато вышагивали и прятали голову в воду с ловкостью карточного фокусника.

— Пеликаны пустыни, — сказал Лукас.

Они доехали до места, которым кончалась лукасовская дорожная карта «Паз петролеум». Угол карты обтрепался и отсутствовал.

— Есть у нас приличная карта? — спросил он.

— Только такая, — сказала Сония, протягивая карту, которую выдали с машиной в прокатной компании. Она была не слишком подробной.

— Вот такая карта убила епископа Пайка[415], — сказал Лукас.

— Как раз для нас, — ответила Сония.

54

Разиэль и Де Куфф стояли на окраине друзской деревни. Усеянная козьими и овечьими катышками дорога вела от каменных домиков к каменистым пастбищам, на которых паслись козы и длинношерстные овцы. Далеко внизу, на склоне, почти под прямым углом росли сады друзов.

К ним подошли деревенский староста и его сын. Небесный свод над горами сочил прохладный серый рассвет.

Старший друз немного говорил по-французски. Его сын работал в концессии в парке «Долина Хула» и знал несколько слов на иврите. Разиэль старался уговорить их не заворачивать паломников обратно. Голанские друзы разрывались между природным гостеприимством, обидой на Израиль и страхом перед армейскими разведчиками и полицейскими агентами, работающими на Израиль, Сирию или на тех и других.

— Скажи им, что мы ученые, — посоветовал Разиэль Де Куффу, который разговаривал с пожилым друзом по-французски. — Скажи ему, что нас послало министерство. На поиски истоков Иордана.

— В Святом городе, — сказал Де Куфф, — нам рассказали о голосах в горах.

Он использовал арабское название Иерусалима, Аль-Кудс.

Староста безучастно взглянул на него. Помолчал и сказал:

— Privé[416].

— Только до реки, — сказал Де Куфф. — Только проедем через вас.

Пожилой посмотрел на «додж». На заднем сиденье спала Роза.

— Друзья помогут переправить нашу машину через гору, — сказал Де Куфф. Достал бумажник. — Мы заплатим.

Отец с сыном посмотрели на бумажник в его руке. Пожилой что-то сказал сыну, тот повернулся и зашагал к деревне. Разиэль прислонился к фургону, заслоняя ладонью свои глухие темные очки от серого сияния неба. Де Куфф стоял лицом к горе Хермон в позе молящегося мусульманина. Несколько минут спустя сын старосты вернулся с тремя мужчинами одних лет с его отцом.

— Мы можем предложить им все деньги, какие у нас есть, — сказал Де Куфф, переводя дыхание. — Что за беда?

— Спокойней, Преподобный. Если дашь слишком много, они испугаются и позовут пограничную полицию.

— Они честные люди, — возразил Де Куфф, доверчиво глядя на деревенских.

— Пусть и остаются честными. Просто не размахивай перед ними деньгами и не соблазняй их, не своди с ума.

Но Де Куфф вручил каждому по пятьдесят долларов. Разиэль не представлял, откуда у него наличные. Друзы смотрели на деньги с надеждой, страхом и подозрением. На Ближнем Востоке ходило много фальшивых пятидесятидолларовых банкнот, и даже люди на горе Хермон знали об этом.

Когда староста согласился пропустить их через общинные пастбища, Де Куфф подал Разиэлю знак разбудить Розу. Жест его был полон королевского величия; и день был из вдохновляющих. Роза вылезла из машины, мило моргая и вдыхая горный воздух.

Они стояли возле фургона, когда подъехал Фотерингил на «вольво». Поманил к себе Разиэля. В руке у него была пачка бумаг в открытом конверте из манильской бумаги с сургучной печатью.

— Схемы тоннеля от Лестрейда, — сказал шотландец.

— Отлично. Что-то еще для меня есть?

Фотерингил передал Разиэлю сверток, завернутый в непромокаемую бумагу. Разиэль в свою очередь протянул ему ключи.

— Порядок, — сказал Фотерингил. — На той стороне долины находится управление парком. Сам парк закрыт со времен «Бури в пустыне», но я могу поставить там твою машину, несколько карт будут в бардачке, остальные оставлю в «вольво», чтобы копы их нашли. — Он сел в фургон Разиэля и хмуро осклабился. — Берегись мин, да? В основном они помечены.