Хивинские походы русской армии - Михаил Терентьев

Представление Кауфмана об окончательном занятии Хивы, однако же, встретило сильный отпор в министре иностранных дел, который прежде всего признал, что положение дел в ханстве «не настолько критическо», во-вторых, сослался на высочайшую волю «о непременном сохранении самостоятельности Хивы, хотя бы при помощи нашей военной силы для обуздания туркменов». Сообщая об этом в письме от 10 ноября 1874 г., военный министр генер. — адъют. Милютин пишет Кауфману еще следующее: «Со своей стороны, я разделяю мнение м-ва ин. дел. Я не могу не обратить прежде всего внимания на тот факт, что собственно в пределах нашего Аму-дарьинского отдела беспорядков почти совершенно не происходит. Возникающие же волнения внутри Хивинского ханства не имели до сих пор характера общего восстания против хана или такого междоусобия среди хивинцев, в котором были бы затронуты наши непосредственные интересы. Таким образом, во многих случаях для нас возможно было бы держаться более нейтрального положения относительно Хивы». Далее Милютин приводит соображение, что даже «временные походы наши на левый берег Аму-Дарьи все-таки для нас будут менее обременительны, нежели присоединение Хивы к пределам империи, что как вашему пр-ву известно, противоречило бы видам правительства».

Итак, злополучного хивинского хана отстояли два министра — Горчаков и Милютин, предоставив Иванову только наказывать туркменов…

Мы видели уже, что Иванов не преминул воспользоваться этим разрешением и положительно без всякого основательного повода произвел набег в январе 1875 года «на ту сторону», не встретив ни малейшего сопротивления. Туркмены, очевидно, сознали, что бороться с русскими им не под силу, и присмирели. А после поражения текинцев Скобелевым и в особенности после присоединения Мерва степные разбои вовсе прекратились. О текинцах у нас стали заботиться с 1875 г., когда они, вместо 4-х ханов и одного ишана, избрали одного главного Нурверди. Разграбление текинцами иомудов и нескольких караванов, шедших к Каспию, дало мысль двум начальникам передовых отрядов — Иванову и Ломакину — вмешаться в дела текинцев. Кавказское начальство задумало уже ахал-текинскую экспедицию и принимало меры, чтобы устранить вмешательство туркестанских властей…

Военный министр на представления Кауфманом соображений Иванова о необходимости вмешательства во внутренние дела текинцев заметил, что мелкие грабежи не представляют чего-либо исключительного и что «нам нет никакой надобности принимать на себя роль полицмейстеров среди соседнего нам кочевого населения, что могло бы повести к нескончаемым столкновениям, которые в настоящее время правительство желает избегнуть».

В награду за свои заботы о Хиве Иванов был произведен 4 апреля 1876 г. в генералы, но в мае получил запрещение сноситься с текинцами даже через хивинского хана…

Зато, когда кавказское начальство затеяло «с ученой целью» новую рекогносцировку от Красноводска, чрез Сарыкамыш, для нивелировки старого русла Аму-Дарьи и расследования возможности повернуть Аму-Дарью в Каспийское море, Кауфман, в свою очередь, протестовал против намерения кавказцев устроить свое укрепление на левом берегу реки Аму, возле Куня-ургенча. Понятно, что все влияние на Хивинское ханство перешло бы тогда к Кавказу. В деле № 12 нет копии с письма Кауфмана к Милютину, и потому доводы против кавказского посягательства на Хиву «с ученой целью» остались нам неизвестны покуда, но на листах 143–147 есть копия с другого письма, от 25 сентября 1876 г., в котором между прочим говорится:

«Не могу скрыть от вашего высокопревосходительства, что по моему мнению возбужденное состояние хивинского хана и его недоверие к своей силе есть последствие той меры, которая ему сделалась известною и против которой я имел честь высказаться в письме к вам; я говорю о занятии нами укрепленного пункта на территории ханства вблизи Куня-ургенча».

Еще в конце 1875 г. Ломакин сходил из Красноводска на Атрек, но рекогносцировка обошлась без выстрелов. Никакой ученой экспедиции и в проекте как будто не было. Но как только телеграф принес известие о присоединении Кокандского ханства к России 8 февраля 1876 г., аппетиты «передовых отрядов», красноводского и петро-александровского, тотчас разыгрались. Иванову и Ломакину, конечно, мото показаться, что прежнее запрещение предприимчивости снято. Полетели от обоих соответствующие рапорты и письма по начальству. Ломакин писал 21 февраля за № 417 к начальн. Кавказского горского управления, что необходимо исполнить предначертанное наместником Кавказа движение отряда в Ахал-теке и ссылался на письменное заявление Сафи-хана, что «пока знамя великого Ак-падишаха не будет развеваться в Теке, до тех пор порядка и спокойствия в этих степях не будет и грабежи не прекратятся». Когда экспедиция в Ахал-теке не встретила поддержки в Петербурге, кавказское начальство тотчас затеяло ученую экспедицию к Хиве. Первое известие о ней от Ломакина послано Иванову 1 мая, а 22 июня посланы и подробности с просьбой заготовить в Куня-ургенче для красноводского отряда запасы продовольствия. Все это должно быть заготовлено к концу августа. Толчок был дан, по-видимому, запиской ген. — майора Стебницкого о необходимости исследования узбоя. 23 мая Ломакин получил из Кавказского окружного штаба следующую телеграмму: «Вам послана инструкция действий текущем году. Отряд: шесть рот, сотня, артиллерия. Цель: обводнение пути до Сарыкамыша, выбор места укрепления, нивелировка старого русла. Войска на зиму возвратятся Красноводск. Оказий пока не посылать. По приходе на место довольствие будет приобретать в ханстве».

В инструкции Ломакину предписывалось: «В пространстве между Сарыкамышем и пределами ханства, приступить лично к осмотру местности для выбора пункта под укрепление и факторию». Топографы и техники по бурению попутных колодцев подчинены были полк. Петрусевичу. Иванов, конечно, строго попросил хана распорядиться насчет заготовки в Куня-ургенче продовольствия, а сам задумал выступить с предложением о присоединении Хивы к России.

30 августа 1876 г. он пишет с отметкою «оч. секретно» письмо к Кауфману такого содержания: «Милостивый государь, Константин Петрович. Дела в соседнем ханстве принимают такой оборот, что весьма вероятно ожидать в скором времени или какой-нибудь катастрофы, в которую нам придется вмешаться, или заявлений с различных сторон о принятии ханства в русское подданство. Считая оба подобные исхода одинаково возможными, я нахожу нужным заблаговременно испрашивать по настоящему вопросу указаний и приказаний вашего высокопревосходительства, так как взгляд высшего правительства на этот вопрос мне совершенно неизвестен.

В рапорте от 9-го августа за № 3100 я имел честь вам докладывать, что хан хивинский настоятельно просил повидаться со мною и что я, дабы исполнить его желание, предложил ему выехать в Ханки, куда и обещал подъехать на пароходе во время предстоявшей мне рекогносцировки верхнего течения Аму-Дарьи. Свидание мое с ханом состоялось 18-го числа этого месяца. Первоначально хан завел разговор о движении красноводского отряда к Аму-Дарье, о предположении выстроить крепость с русским гарнизоном в его владениях, о намерении нашем пустить воду по старому руслу и т. д. Говоря об этих вопросах, хан видимо старался дать понять, что ему не нравятся подобные предприятия, что пропуск воды в старое русло гибельно подействует на земли дельты и вообще северной части ханства и т. п. В ответ я старался успокоить хана и заявил ему, что движение красноводского отряда производится по воле государя, с единственною целью устроить и обезопасить торговую дорогу, которою постоянно двигаются караваны, что если в северной части этой дороги и будет выстроена крепость с нашим гарнизоном, то только для того, чтобы спокойствие на дороге было полное; что о пропуске воды из Аму-Дарьи по старому руслу, пока и разговора нет, а что с красноводским отрядом приедут ученые люди, которые осмотрят реку и обсудят возможность пропуска воды по Лayдану, и что если это окажется возможным и не принесет вреда землям ханства и нашего берега, то во всяком случае, прежде чем привести предприятие пропуска воды в исполнение, об этом заявят хану и посоветуются с ним.

Покончив вопрос по движению красноводского отряда и ученой комиссии, хан перевел разговор на свое бессилие, как хана, держать в порядке ханство, заявляя, что туркмены, в особенности иомуды, его не слушают, делают ему дерзости; не смотря на все требования и настояния, не платят ни ему, хану, салгытной подати, ни тех денег, которые остались за ними, по наложенной вашим высокопревосходительством контрибуции; заявил, что у него нет средств, чтобы заставить туркменов слушать себя, нет денег, чтобы иметь нужное количество войск, с помощью которых он мог бы усмирить и подчинить себе туркменов. Высказав подобные фразы, хан добавил, что он лично душою и сердцем предан Государю и готов исполнять все повеления; что он вполне понимает и ценит ту милость, которая ему сделана, когда после того, как он убежал из Хивы в 1873 г., ваше высокопревосходительство не только вызвали его назад и обласкали, но и оставили владетелем ханства, поддерживая его власть и значение силою оружия войск, расположенных на правом берегу. Ввиду своего бессилия над туркменами, хан спрашивал моего совета написать письмо к вашему высокопревосходительству, в котором просить: или чтобы у него в ханстве держали постоянно русские войска, которыми бы он мог наказывать туркменов, или чтобы ему дали денег для той же цели, или наконец, чтобы его величество государь император взял ханство в свою полную власть, а ему, хану, с его семейством назначил содержание. На подобное заявление хана я затруднился дать ответ, кроме того, как «пишите и что от воли государя будет зависеть исход вашей просьбы».