Кот баюн и чудь белоглазая - Александр Ладейщиков

— Господа дружина, гости! — встрепенулся Долгодуб. — Как только светлый князь прибудет, начнём пир. Пока же угощайтесь, вот квас, вот брага, вино. Сейчас подадут первое блюдо! — ловкие гридни внесли кувшины с напитками, расставили по столам. Народ принялся споласкивать горло перед вечерней трапезой. — А где Бабай-ага? — вдруг вспомнил дворецкий.

— Опаздывает! — крикнул какой-то расторопный парень.

Вдруг на майдане заорали, забегали, затрещали доски — кто-то проламывался, переворачивая опустевшие будки и прилавки торговцев. Дружина и гости, хлебнувшие для начала по кувшину кваса, по чаше браги и мёда — хотели подняться, но не смогли, повалились. В гриднице стоял храп, раздавалось невнятное бормотание, кто-то лягался, кого-то уже вязали те самые ловкие парни, что принесли питиё. Связанных уносили во внутренние чуланы, складывали штабелями. Бояр душили тут же — с этими не договоришься, так надёжней. Снотворная отрава вступала в свои права. Начиналась страшная, вошедшая в легенды ночь.

Сундук второй Доска двенадцатая

Вооружённые мужчины с факелами полукругом наступали на одного — со странным мечом, окровавленного, зажимающего рукой правый бок. Дружинники, пожелавшие взять ворога живьём, выстрелили из луков — одна стрела попала в чужака. Тот хладнокровно обломил её, продолжая вертеть перед воинами светящимся в ночи мечом. Никто не смел, навалиться на оборотня, каждый был уже ранен — чужак скалил зубы, изредка делал выпады, они заканчивались удачно. А ведь новичков тут не было — все участвовали в походах, имели боевой опыт. Несколько дружинников стонали, лёжа на кровавом пути отступления чужака, человек пять было убито. Наконец, Коттина загнали к городской ограде, туда, где была кузнецкая слобода. Ограда, выстроенная из отёсанных стволов, сбитая скобами, торчала заострёнными брёвнами. В одном месте под ограду нырял ручей, весеннее половодье прорыло большую яму, её забили кольями, металлическими прутьями.

Коттин чувствовал острую боль, от потери крови кружилась голова. Он знал, что не умрёт — до сегодняшнего дня ему приходилось отлёживаться при любых ранениях, самых тяжёлых. Один раз отсекли все пальцы на левой руке — но, после того, как он обернулся Котом Баюном — рана затянулась, пальцы постепенно выросли — сначала уродливые, кривые, потом вытянулись, стали нормальными, с ногтями. Словно хвост у лесной ящерки. Но упасть тоже не хотелось.

Наконец, сделав ещё один шаг назад, Коттин ощутил спиной стену кузни. В хребёт упиралась деревянная вертушка на дверях — чтоб ветер не хлопал. Древний странник сделал пару выпадов, кто-то охнул, уронив факел, кто-то отшатнулся. Коттин юркнул в дверь, в неё тут же тяжело ударили стрелы, впился дротик. Дрожащей рукой странник достал флягу с остатками волшебного фалернского вина.

В сушёной бутылочной тыковке оставался один глоток — больше ничего магического у Коттина не было — чуть-чуть магии теплилось в золотых нитях и бляшках Полоза, что были зашиты под подкладкой куртки, но её там было мало, очень мало. Древний Страж, воспользовавшись секундной передышкой — за дверью громко закричали, Коттин не понял слов, но догадался, что кто-то взял командование на себя — отковырнул пробку и приник к сосуду. Фалернское прокатилось по горлу Коттина, нырнуло в желудок — оно нисколько не выдохлось, не скисло. Коттин ухмыльнулся и мысленно послал команду своему телу — превращайся! Он посмотрел на сапоги, еле видные в трепещущем свете, проникающем сквозь щели в стене — сначала ничего не происходило, потом из прорезей показались когти, тело перекорёжило, пронзило острой болью — превращение началось.

Дверь, конечно, никто и не подумал открывать руками — её вышибли могучим пинком, она с грохотом упала внутрь. Коттин, вернее, уже Кот Баюн, зная обычаи своего народа и поэтому заранее отошедший в сторону, удовлетворённо мурлыкнул, его круглые глаза загорелись. На землю упал обломок стрелы, выпавший при превращении из затянувшейся раны. Бесполезный меч был закинут ножны, теперь он скромно выглядывал из-за плеча Кота — существа высокого, нескладного.

Четверо дружинников ворвались в кузницу, как всегда застряв в дверях, толкаясь, мешая друг другу — за тысячелетия поведение бойцов нисколько не изменилось, что подарило Баюну новую порцию веселья. За долгую жизнь ему приходилось участвовать в бесчисленных сражениях и стычках, иногда со своими — как, например, сейчас. Только свои уже позабыли, кто они и откуда. Печально. Придётся им напомнить — когда этот бой закончится, и он войдёт в гридницу князя. Пора.

Кот ухмыльнулся, раскрыл пасть, в которой блестело около сотни острых зубов, издал высокую трель, от которой пострадали жители Чудово. Звук становился всё громче, он вибрировал, заставлял трепыхаться сердца — бойцы, почти добежавшие до Кота, схватились за уши, потом согнулись, попадали на землю. Кот подскочил, пнул ближайшего, тот завыл, пополз на волю. Выход заслонила тёмная фигура — из-за факелов Кот Баюн не мог понять, кто пришёл — в полной темноте он увидел бы незваного гостя быстрее. Наконец, Баюн понял, что это новоявленный боярин Литвин. Кот возобновил смертельно опасную трель. Бесполезно.

Литвин подготовился к поимке древнего оборотня-Кота основательно — по совету старого Тараса он надел три шлема, один на один, чем вызвал несказанное веселье ветеранов-дружинников. Но дед на них цыкнул — они замолчали. Только сейчас боярин понял, что старик дал дельный совет — шлемы задрожали, но спасли от невыносимого звука, издаваемого Котом.

Кот прервал свою смертоносную трель, на мгновение замолчал, потом начал низкое протяжное мурлыканье, наподобие рыси или леопарда. Глаза боярина Литвина начали слипаться, его повело на сторону, ему даже приснился короткий, моментальный сон, где он увидел себя на берегу озера, но, он встряхнулся, пошёл к Коту Баюну, как учил старый пам — пошатываясь, волоча ноги, один раз даже упав на колено. Увидев, что Баюн приготовился на него прыгнуть, Литвин повернулся через плечо, быстро вскочил, оказавшись в пяти-шести метрах от волшебного существа. Внезапно Кот снова открыл пасть — свирепым воплем вырвалась страшная трель, и Литвин с ужасом ощутил, как верхний, самый большой шлем задрожал, треснул, развалился, упал к ногам. Звук проникал даже сквозь восковые пробки, которыми боярин заткнул уши. Ватной дрожащей рукой он потянулся за мечом, сделал ещё один шаг к Коту. Зазвенел и треснул второй шлем — Баюн открыл пасть, глаза его, с вертикальным чёрным зрачком страшно зеленели в полутьме кузницы. Когда третий шлем боярина начал покрываться трещинами, словно молодой ледок под ногами рыболова, Литвин прыгнул на Кота мечом вперёд, целясь в грудь.