У начала времен (сборник) - Роберт Янг

Когда, наконец, Покровитель Глотка Темноты,

Найдет вас на круче над гладью реки,

И чашу предложит, беспечную душу маня,

К губам, чтобы залпом ее осушить — ему не противьтесь.

— Нет, — закричал он, — еще нет! — и вылил содержимое бутылки на землю, и забросил ее в темноту. Когда он оглянулся вновь, человек исчез.

Не переставая дрожать, он поднялся. Леденящий ветер умчался, и вокруг него была тихая и теплая летняя ночь. На нетвердых ногах он пошел по дорожке и поднялся по ступеням во двор. Там в проеме двери стояла Лаура, ее высокий стройный силуэт мягко вырисовывался в свете, падавшем из гостиной. Лаура, с нежной улыбкой и ласковыми глазами; стакан очарованья, стоящий на пустом баре опустившейся ночи.

Он осушил его до последней капли, и вино ее было сладостным. Когда она увидела рассыпанные по двору картофелины, и, смеясь, спустилась во двор, чтобы помочь ему, он чуть коснулся ее руки.

— Нет, не сейчас, — прошептал он, крепко прижал ее к себе и поцеловал, не осторожно, как целовал ее у водопада, а крепко и жадно, как муж целует свою жену, когда неожиданно начинает понимать, как нуждается в ней.

Минуту спустя она отклонила голову назад и посмотрела ему в глаза. Она улыбалась теплой и нежной улыбкой.

— Мне кажется, что картошка вполне может подождать, — сказала она.

Гигант устремился назад сквозь безмерные пространства лет и вновь продолжил свое вечное странствие под холодными молчаливыми звездами. Недавний успех ободрил его; может быть, если он попытается вновь, то сможет изменить и свое мгновенье.

Подумай о времени, подумай о событиях, подумай об ощущениях; а затем открой дверь…

Стоит весна, и я иду по узким извилистым улицам. Надо мной, в темных и загадочных равнинах ночи мягко светят звезды. Стоит весна, и теплый ветер дует с полей и несет с собой запах всего растущего. Я могу уловить и запах мацы, выпекающейся в глиняных печах… Вот и храм возвышается передо мной, и я иду внутрь и жду около монолитного стола… А вот приближается и первосвященник…

Первосвященник перевернул кожаный мешочек, который принес с собой, и высыпал его поблескивавшее содержимое на стол.

— Сочти их, — сказал он.

Он сделал, что было сказано, и пальцы его дрожали. Каждая монета издавала звенящий звук, когда он бросал ее в мешок. Дзинь… дзинь… дзинь… Когда отзвенела последняя, он завязал мешочек, и сунул его под платье.

— Тридцать? — спросил первосвященник.

— Да. Тридцать.

— Так решено?

Сотни, тысячи, миллионы раз он кивал.

— Да, — сказал он, — решено. Идем, я отведу тебя к нему, и поцелую его в щеку, чтобы ты узнал его. Сейчас он как раз в саду, за городом… Гефсиманским называется сад. 

И тень твоя тебя проводит

Бетти жила только в те минуты, которые проводила с Бобом, он, в свою очередь, жил лишь тогда, когда проводил время с ней. Естественно, эти периоды были ограничены их заботами по дому мистера Вейда, но очень часто эти самые заботы сводили их вместе, как, например, когда Боб помогал в приготовлении проводящихся почти каждый вечер обедов на открытом воздухе. Тогда их глаза встречались, находя друг друга за жаром и чадом от жарящейся вырезки, свиных отбивных или колбасок, и Боб обычно говорил: «Наверное, ты все еще влюбленна!… и я могу продлить твоей любви растущее начало…» , а Бетти отвечала ему одной из собственных стихотворных строк: «И снова повтори, еще раз, и еще, что любишь ты меня…»

Временами они бывали так поглощены друг другом, что вырезка, отбивные или колбаски подгорали, покрываясь сверху твердой коркой, даже в микроволновой печи, которая, предположительно, должна предотвращать подобные кулинарные изуверства. В таких случаях мистер Вейд всякий раз становился разъяренным и грозился заменить их магнитные ленты. Будучи андроидами, они, разумеется, не могли отличить реальные мотивы от мнимых, и потому они не знали, происходила ли угроза мистера Вейда из более глубокой причины, чем сожженная вырезка, отбивные или колбаски. Но были они андроидами, или нет, они были убеждены, что без их магнитных лент они перестали бы быть друг для друга тем, чем они были, и несколько раз, после того, как мистер Вейд угрожал им, они были готовы убежать куда глаза глядят, и… однажды… они убежали…

Жизнь на воздухе была у рода Вейдов почти культом. Ни один из них, начиная от высокой и изящной миссис Вейд, и кончая маленьким упрямым Дикки Вейдом, в течение лета даже не помышляли обедать в комнате, за исключением тех случаев, когда дождь лил как из ведра. Жареная вырезка была составной частью этой жизни, так же как и портативные телевизоры, расставленные на идеально ухоженном газоне, как два сделанных по специальному заказу кадиллака 2025 (золотистый мистера Вейда и серебристый миссис Вейд), стоявшие на четырехрядной дорожке как космические корабли, готовые для полета восторженных юнцов, огромный двухцветный гараж, едва ли не королевских размеров двор, раскинувшийся перед домом, площадью чуть ли не в целый акр и обустроенный в фермерском стиле, бассейн на открытом воздухе и радующий взгляд вид на поросшие лесом холмы и долины, убегавшие вдаль.

Как любил замечать мистер Вейд, жизнь на воздухе укрепляла тело и обостряла ум. Это замечание он обычно сопровождал разминкой бицепсов и грудных мышц (он имел пропорциональное сложение и гордился этим), после чего извлекал свой личный говорящий портсигар (он занимался их производством), нажимал на маленькую кнопку, которая одновременно выдвигала сигарету и включала микроскопических размеров магнитофон с записью его самого последнего стишка (собственного сочинения), и благоговейно слушал его, пока прикуривал сигарету:

Возьми меня, и поднеси огня,

Пусти кольцо, одно, другое, дыма,

Я плотно упакованная радость,

Произведенная лишь только для тебя!

Обычно собственная поэзия оказывала на него успокаивающее действие. Тем не менее, сегодня вечером эти строчки раздражали его, оставляя смутное неудовлетворение. Эти симптомы были ему знакомы: рынок табачных изделий оказался не готов к новому шедевру, и ему самому следовало разобраться с этим.

День на фабрике прошел очень напряженно, и теперь он уселся в свой специально предназначенный для отдыха бизнесменов шезлонг (который на лето переносился во двор), отдавая себя во власть автоматов–массажистов. Затем крикнул Бетти, чтобы она принесла ему сильно охлажденного пива. Она как раз склонилась над микроволновой печью, разговаривая с Бобом, и он был вынужден крикнуть дважды, прежде чем она прореагировала на его приказание. Настроение мистера Вейда, и без того уже мрачное, стало еще мрачнее. Даже ледяное пиво, когда Бетти наконец принесла его, не смогло оказать на него обычного расслабляющего действия.