Елизавета I - Кэролли Эриксон

аномалии, в худшем — была просто шлюхой. Такой представала Елизавета в общественном сознании.

Мэттью Паркер, архиепископ Кентерберийский, был настолько обеспокоен падением репутации королевы в обществе, что «в смятении души» отправил своему старому другу Сесилу специальное послание на эту тему. В Дувре, говорилось в нем, схватили одного человека, «крайне неприлично» отзывавшегося о ее величестве. По словам клеветника, Лестер и Хэттон находятся с ней в таких отношениях, о каких и говорить-то стыдно, не то что описывать — бумага краснеет. Это и заставляет Паркера поделиться своими тревогами. Тому есть несколько причин. Во-первых, он чувствует определенную личную ответственность перед Елизаветой и памятью покойной Анны Болейн, чьим духовником он был в последние два года ее жизни, в те два года, когда ее особенно жестоко третировал непостоянный и деспотичный муж и когда королеве приходилось выслушивать ту же хулу, что обрушивается сейчас на дочь. Он хорошо помнит, как Анна говорила с ним о ней, тогда еще малютке, и именно эта память заставляет его быть столь откровенным.

Во-вторых, он выступает как глава церкви, вернее, как ближайший помощник королевы в деле защиты истинной веры. Его, как архиепископа, долг — облегчить свою совесть и, более того, указать, скажем, не на недопустимое поведение, ибо обвинения по адресу королевы остаются недоказанными, но на слухи об этом поведении, которые множатся не по дням, а по часам и наносят чести ее величества непоправимый ущерб.

Если говорить прямо, продолжает архиепископ, пресечь разговоры людей, которые в нынешние времена буквально помешались на прелюбодеянии, практически невозможно. Да, конечно, придворных, в том числе и самых именитых, можно арестовать, подвергнуть допросу, может быть, и с пристрастием, бросить в темницу и даже пригрозить казнью. Эти и иные меры давно в ходу, а некоторым, особенно неугомонным, отрезают языки и уши. Но пока Елизавета не переменит стиль поведения, все останется по-прежнему, сплетни не утихнут. Она сама себе главный враг, и женщина, которую Елизавета столь безжалостно унижает, — это сама священная особа ее величества, это священная особа церковного главы государства. И если она не поостережется, заключает Паркер, королевская власть будет втоптана в грязь, и ее величество не выдержит напора врагов.

Ибо человек, которого схватили в Дувре, не только о распущенности королевы говорил. Он предвидел гражданскую войну, в ходе которой в Англии может пролиться не меньше крови, чем во Франции, только что пережившей трагедию Варфоломеевской ночи. «Католики пойдут стеной на протестантов», — вещал он. И года не пройдет, как с правлением Елизаветы будет покончено, к власти придут католики и начнется такая резня, в сравнении с которой гонения на протестантов во времена королевы Марии покажутся невинной забавой. Саму Елизавету убьют или казнят, а тело предадут огню в Смитфилде, как и тело ее отца.

Картина впечатляющая, особенно если учесть, что из Франции приходят все новые вести об ужасах, творящихся после столкновений на религиозной почве. Со времен крестовых походов не было в Европе ничего подобного нынешней войне между католиками и протестантами. Никаких хитроумных маневров, бесконечно длящихся осад, рыцарских побед и поражений в духе феодальной эпохи — просто безжалостная резня, которую вершат обезумевшие мужчины и женщины, заряженные внутренней решимостью смести с лица земли, с корнем уничтожить всех инакомыслящих. Это была война морали с имморализмом, добра со злом, благодати с грехом. И ничто, кроме массового истребления, не удовлетворит разгневанного Бога, именем которого эта война и ведется!

Королевству, на троне которого в этой атмосфере полной религиозной нетерпимости сидит монарх-иноверец, грозит большая беда, особенно если иметь в виду, что сколько-нибудь надежных союзников у него в Европе нет и полагаться государство может только на свою островную защищенность. Учитывая как раз эту грозную опасность, архиепископ и выражает свою «глубокую обеспокоенность» падающим престижем королевы в глазах всего христианского мира. По его сведениям, пишет он Сесилу, клеветника из Дувра, подвергнув допросу, отпустили на свободу, и теперь он снова будет распространять злостные слухи. «Если это действительно так, — заключает архиепископ, — то остается надеяться только на милосердие Божье». И еще на то, что ее величество с достоинством перенесет свалившееся на нее тяжелое испытание. А ему теперь, когда высказано все, что лежит на сердце, остается только молиться. «Бог да хранит королеву и верных друзей Ее Величества».

Глава 24

Колокола звонят-гудят,

Народ бьет в барабаны, рад,

Поет и пляшет народ, —

То Королева Королев,

Наичистейшая из Дев

Свой край от беды бережет!

17 ноября 1770 года, в двенадцатую годовщину правления королевы Елизаветы, по всей Англии, как пишет историк Кэмден, звонили колокола, разыгрывались рыцарские турниры, все добропорядочные горожане и сельский люд праздновали эту радостную дату, выражая искреннюю любовь к своей монархине.

Медленно и торжественно раздавался колокольный звон в городах и селах, сливаясь в единое звучание «в честь благополучного царствования Ее Величества», пока наконец звонари не пришли в полное изнеможение и не вынуждены были ненадолго прерваться, чтобы что-то перекусить и промочить горло. В прошлом году празднование получилось стихийным и быстро охватило всю страну, а теперь, в очередную годовщину восшествия королевы на престол, к колокольному звону и турнирам прибавились оратории, театральные представления, танцы вокруг огромных костров — праздник продолжался весь день.

В каждом месте и местечке событие отмечалось на свой лад. В Йорке городские власти устроили церковное шествие, мэр Ливерпуля велел разжечь гигантский костер на рыночной площади и костры поменьше во дворах частных домов. В Мейдстоуне устроили салют, и под громкий звон колоколов местный люд вовсю пировал на открытом воздухе — запахи жареной дичи доносились отовсюду. В Оксфорде звучала музыка, в церквах читали проповеди, в тюрьмах от имени королевы заключенным раздавали подарки, а беднякам на улицах — даровой хлеб.

Самые пышные празднества состоялись в столице, где прилегающие к Вестминстеру земли сделались ареной разнообразных карнавалов и состязаний между юными придворными. График передвижений королевы был составлен таким образом, чтобы это явилось кульминацией торжеств. Они приурочивались к возвращению ее величества в Лондон после продолжительных летних поездок по стране; зиму же предстояло провести в столице, и игры на ристалище перед Вестминстером становились чем-то вроде праздника в честь возвращения в родной дом.

Казалось, участники торжеств вздохнули наконец с облегчением. Бунт было вспыхнул, но был быстро подавлен. Измена в Совете и ропот в парламенте стали для королевы испытанием на прочность ее власти, и она это испытание успешно выдержала. Преодолен был самый тяжелый кризис, случившийся в царствование Елизаветы, так что в будущее, чем бы оно ни грозило,