Елизавета I - Кэролли Эриксон

Сесил и раньше прикидывал возможности графа сделаться принцем-консортом, и вот что у него получалось. Лестеру нечего предложить, кроме себя самого, — ни богатства, ни репутации, ни власти. За спиной у него темная история. Большинство не только считают его убийцей собственной жены, но и убеждены в его любовной связи с королевой; выйти ей за него замуж — значит укрепить эти подозрения. Сделавшись принцем-консортом, он направит свою неуемную энергию на укрепление союзников и уничтожение врагов: обид Лестер не забывает. Он увяз в долгах, и рассчитываться с кредиторами придется королеве. А ко всему прочему, отмечает Сесил, граф человек недобрый и ревнивый.

На самом же деле у Лестера нервы были на пределе, он был измучен долгими, полными сомнений годами ожидания, когда же наконец Елизавета решится выйти за него. Как-то он поделился своими чувствами с французским послом Ла Форе. «Со слезами на глазах и в то же время смеясь, граф, — докладывал посол своему повелителю, — сказал мне, что не знает, на что надеяться и чего бояться. Он больше чем когда-либо сомневается в намерениях королевы относительно себя, к ней сватается столько особ королевской крови, что он не знает, что делать и что думать».

Действительно, положение у Лестера было тяжелое, а Елизавета своим постоянным кокетством и переменами в настроении только усугубляла его. Знаками внимания, подарками — а это были и поместья, и деньги, и должности, — торжественными клятвами выйти замуж (правда, в последнее время их что-то не было слышно) королева буквально сводила графа с ума. Ему приходилось выдерживать вспышки ее буйного темперамента, от которого, по собственному его признанию, больше всего страдают как раз те, кого она любит. Казалось, вот-вот — и цель будет достигнута, тщеславие, а на отсутствие такового граф пожаловаться не мог, будет удовлетворено, но нет, он в который раз оставался лишь любимой игрушкой, красивой марионеткой в руках своей повелительницы. Неудивительно, что, чувствуя это, Лестер жаждал мести.

И все же, какие бы столкновения ни случались на людях, внутренняя близость королевы и ее незадачливого фаворита могла показаться тесной, как никогда. Стоило им остаться наедине, как возникала какая-то на удивление теплая, домашняя атмосфера. Однажды Норфолк явился в личные покои королевы без приглашения и застал такую картину: Елизавета сидит прямо у порога, а рядом с ней, на коленях, Лестер и что-то ей говорит. Королева прислушивается, но вполуха, потому что внимание ее одновременно приковано к мальчику, что-то негромко напевающему и подыгрывающему себе на лютне.

Идиллия! Но о том, что происходило в вечерние часы в королевской спальне, ходили и разные малопристойные слухи. Лестер будто бы «покрывал Ее Величество поцелуями против ее воли» и вообще позволял себе всяческие фамильярности, унижающие достоинство царствующей особы. А то приходил к ней в спальню рано утром, когда Елизавета еще не встала, и вместо фрейлины подавал ей платье и даже нижнее белье. Как обычно, придворные сплетни попадали в дипломатическую почту, и, хотя нигде в отчетах прямо о любовной связи не говорилось, намеки были вполне прозрачны. Уважения к английской короне в мире это не добавляло.

Арундел и Норфолк, самые родовитые и высшие по рангу члены Тайного совета, решили поговорить с графом начистоту, отбросив в сторону и политические интересы, и личную вражду в надежде, что такой разговор прояснит наконец ситуацию. Инициативу взял на себя Норфолк. Он призвал Лестера честно объяснить мотивы своего непозволительно фамильярного обращения с ее величеством в присутствии всех, а также за закрытыми дверями ее покоев. «Ни знать английская, ни простой народ, — говорил он графу, — не допустят, чтобы подобное продолжалось». Норфолк перечислил целый ряд конкретных прегрешений со стороны Лестера, а затем, отбросив придворные церемонии, задал вопрос, как мужчина мужчине: скажите честно, королева выходит за вас или нет? Если да, то они с Арунделом готовы употребить все свое влияние, чтобы убедить знать и народ «освятить этот высокий союз и положить конец всяческим сплетням».

Скорее всего Лестер сказал Норфолку то же, что и французскому послу: не знаю, что и делать, что и думать. Неопределенность сделалась привычным его состоянием, Елизавета для него по-прежнему загадка — впрочем, как и для всех остальных.

Но на одно она все-таки решилась: брака с эрцгерцогом Чарльзом не будет. Во-первых, этот союз, во всяком случае в настоящее время, потерял политическую актуальность, ибо Англии уже не нужно было балансировать между габсбургской империей и Францией, а во-вторых, так и не удалось уладить один деликатный вопрос: эрцгерцог упорно отказывался приехать в Англию для личного знакомства с королевой. Поначалу он, правда, согласился, но, подумав, изменил решение. И наконец, было еще одно препятствие, сейчас, быть может, самое значительное в глазах англичан, — католическое вероисповедание будущего принца-консорта (тут свою роль сыграл и Лестер — все еще лелея надежду на английский трон, он всячески внедрял в сознание членов Совета, да и не только их, какими опасными последствиями чреват брак с католиком).

Переговоры, длившиеся с перерывами несколько лет, прекратились, и Лестер вздохнул посвободнее. К тому же его перестали преследовать политические противники, да и Суссекс со своим телохранителем оставил в покое. Не исключено, что на решение Елизаветы как раз и повлияло опасное положение, в котором оказался или мог оказаться Лестер. Перед ней возник непростой выбор. Замуж она за графа не собирается, но и зла ему ни в коем случае не желает, а ведь стоит ей вступить в брак с кем-нибудь другим, как Лестеру конец, ибо он сразу теряет положение фаворита.

Лестер всегда занимал особое место в беспокойном душевном мире государыни. Его преданность Елизавете казалась столь же безграничной, сколь и его тщеславие; в конце 60-х годов эти два чувства, похоже, соединились, и королева уверилась, что граф всегда будет рядом с ней. Роман с Летицией Ноллис несколько пошатнул, но отнюдь не подорвал эту убежденность. Какими бы словами ни определять их союз, какие бы бури его ни колебали, граф принадлежит ей, и только ей, отныне и во веки веков.

Елизавета открыто говорила о беззаветной преданности графа. «Ее Величество совершенно убеждена, что он жизнь за нее готов отдать, — записывал испанский посол после одной из бесед с Елизаветой, — и если уж одному из них суждено умереть, то пусть это будет он».

И вот весной 1570 года, вскоре после подавления восстания на севере страны, прикидывая, какой ущерб нанесли ей недавние события, Елизавета обнаружила, что ее предали дважды. Когда плетут интриги члены Совета, это можно понять, хотя, разумеется, не простить: им не нравится, что королева