Рыбья Кровь и княжна - Евгений Таганов

— Потому что это мое единственное умение, и за него мне тоже платят золотом и серебром.

— Но у нас ты не получаешь ни золота, ни серебра?

— Зато я получаю у вас славу, а слава потом принесет мне еще больше золота и серебра.

Тарханы весело рассмеялись находчивому ответу князя. Хан понял, что общее настроение качнулось в пользу Дарника.

— Как ты собираешься обогатить нашу орду? Хочешь отвадить наших парней от дела их предков, заставить их торговать и брать монеты за проход через Славутич? Чтобы из-за золота у нас поселилась вражда?

— Разве мудрый хан не знал, что здесь, на западе, все так и живут? Если он хотел сам сохранить старый уклад жизни орды, то почему не пошел на восток в пустынные заитильские степи? Разве быть всегда довольным окружающей жизнью не свойство двухлетних детей, ведь с трех лет все люди уже учатся выбирать то, что им лучше?

В ханской юрте воцарилась глубокая тишина. Сравнить сорокалетнего хана с двухлетним ребенком еще никто никогда не осмеливался. Дарник и сам почувствовал, что малость переборщил.

— Спасибо, что не назвал меня младенцем, — с нарочито-печальным вздохом произнес наконец Сатыр.

По кругу сидевших тарханов снова пробежал веселый смех облегчения. Даже князь пришел в восторг от ответа хана.

— Все дело, я думаю, в равновесии и неторопливости, — решил поправить свое неосторожное обвинение Рыбья Кровь. — Если я верну половину воинов в улусы, а другую половину попытаюсь прокормить сам, то это будет, я думаю, то, к чему следует стремиться.

— Но на большие походы ты впредь все равно должен испрашивать разрешения у совета тарханов, — заключил Сатыр, оставив, таким образом, последнее слово за собой.

Легко было заявить: прокормить шесть тысяч воинов самому, имея под рукой всего тысячу дирхемов, захваченных с собой еще полгода назад из Липова. А как выпутаться из этого на самом деле? Впрочем, Дарник не особо волновался по этому поводу, он давно уже привык, что в ответ на любую самую непреодолимую трудность через некоторое время в его голове рождается способ, как с ней справиться.

Так было и на сей раз. Большая загонная охота на левобережье принесла оставшемуся под седлом войску почти месячный запас пропитания, включая сюда и муку, выменянную в речных селищах на часть дичины.

Следующим хлебным успехом явился Ракитник, место на Славутиче, где единое русло реки полудюжиной островов делилось на четыре протоки. Перегородив три из них железными цепями, у четвертой по приказу князя установили с десяток камнеметов и постоянные ночные береговые костры. Так что отныне не только купеческая лодия, но и рыбачья дубица не могла проскочить мимо стерегущих дозоров незаметно. С началом судоходства все это начало приносить вполне осязаемый прирост медных, а то и серебряных монет. Чуть позже на протоках навели плавучие мосты, по которым через реку пошел поток торговых повозок, тоже не без мелкой пошлины. Сюда же вскоре Дарник перевел и свою главную ставку.

Почти все липовцы на время превратились в плотников, сооружая из навезенных зимой бревен привычные деревянные постройки: избы, конюшни, сторожевые вышки. Не тратили драгоценный лес лишь на ограды. Их в Ракитнике воздвигали из земли и камней, насыпанных в мешки. Когда мешки закончились, стали насыпать землю в большие корзины, благо ивняка кругом было предостаточно. От этого палисад вокруг Верхнего и Нижнего Ракитника (так стали называть городища на правом высоком и левом низком берегу) получился только еще более живописным.

Обзавелся князь и войсковым скотным хозяйством. Для этого каждая из жен-хазарок его воинов привела с собой из улуса по корове и четыре овцы.

— А слова кормить жен бойников я не давал, — со смехом отвечал Дарник, когда кто-то из тарханов попытался указать на данное лукавство.

Не забывал Рыбья Кровь и про торговлю. Подобно тому, как прежде конные ватаги сопровождали торговые караваны, пересекающие земли Липовского княжества, точно так же целые хоругви хазар посылались теперь сопровождать для охраны торговые обозы, идущие от Перешейка на север, в землю полян, и от переправы через Славутич в Ракитнике на восток, в Айдар. Эта охрана объявлялась бесплатной, мол, хоругвь делает обычный дальний обход, но понятно, что купцам бескорыстие хазар внушало лишнее беспокойство, и сначала от случая к случаю, а потом постоянно они стали всячески подкармливать своих вооруженных попутчиков, так это быстро и укоренилось.

Дарник торжествовал: его старая идея — мир всем путникам на дорогах — приобретала значительно более внушительные размеры, чем раньше в Липове. Как он и рассчитывал, малая толика заморских товаров естественным порядком оставалась в орде, в качестве оплаты за харчи и безопасное пристанище, для чего вдоль обоих главных трактов была устроена целая гроздь укрепленных войсковых дневок и ночевок. Там размещались небольшие охранные гарнизоны, которые прекрасно устраивали ночлег и кормежку всем, кто мог чем-то за это заплатить.

Разбираясь одновременно с десятком дел, Рыбья Кровь не забывал давать себе отдых, два-три дня в неделю обязательно проводил в княжеском свежесрубленном доме в Верхнем Ракитнике, вот только не всегда мог вспомнить очередность ночевки у своих наложниц, и тогда они со смехом сами указывали ему на ошибку.

— Может, тебя вернуть в твой ирхонский улус? — спрашивал он иногда у Чинчей.

— Тогда я всем расскажу, какой ты слабый мужчина, — грозилась та.

— Вот отдам своим арсам на потеху, тогда узнаешь, — шутя, предупреждал распоясавшуюся пленницу Дарник.

Чинчей ненадолго утихала.

У Болчой к князю были свои претензии.

— Сколько можно меня спрашивать про сыновей? — отмахивался от хазарки Дарник. — Смотри, я и в самом деле привезу их, а с ними их матерей. Будет вас тогда не двое, а четверо. И старшей женой будешь не ты.

— Зато тогда твое сердце будет привязано к одному месту, — не сдавалась Болчой.

Совсем своим стал князь и в улусах. Обязательно присутствовал на всех тамошних празднествах или поминках. Приучился заранее готовить несколько цветистых здравиц и выступал с ними раз от раза со все меньшим напряжением. Запас его хазарских слов постепенно расширился, и он уже решался вести даже малые разговоры на родном для «пастухов» языке. Единственное, чего неизменно чурался, так это вмешиваться в судебные тяжбы хазар между собой:

— Ну как я, чужак, могу вас правильно рассудить? Для этого есть ваши старейшины и тарханы.

С обратными караванами из Айдара к князю в Ракитник с весенним теплом стали прибывать ватаги словен, не сомневавшихся, что со знаменитым военачальником они этим летом добудут себе и славу, и казну.

— Неужели пойдем на Таврику не в разведку, а в настоящий поход? — допытывался Сечень.

— Для хорошего похода есть и другая цель, — загадочно обронил как-то Дарник.

— Гребень? — тут же вскинулся главный тысячский. — Неужели ты нарушишь клятву, данную кагану Власу?

— Моя клятва, хочу держу, хочу нет.

Но опытный Сечень даже по интонации князя угадывал, что принимать его возможное клятвопреступление за чистую монету не стоит: тут какой-то особый замысел.

К большому походу готовились со всей серьезностью. Снова были отобраны четыре тысячи воинов, количество повозок увеличили до четырехсот штук, а колесниц — до ста шестидесяти, причем лишь половина из них имела камнеметы, а к другой половине назначены звенья из четырех лучников и метателей сулиц, что мало уступало по боевой мощи камнеметным колесницам.

— Зачем нам так много повозок? — недоумевали воеводы. — Ты собираешься столько добычи захватить?

— Почему бы и нет? — Дарник как всегда не посвящал их в подробности своего плана.

Когда из Ракитника вышло снаряженное войско и направилось прямо на солнечный восход, даже самые тугодумные воины поняли, что идут на Гребень. Все знали, что княжеский суд в Айдаре ни к чему не присудил князя Алёкму, и теперь было очевидно, что их визирь сам намерен вершить суд над обидчиком Липовского княжества.

Большое войско с тяжелым обозом, как ни старалось, двигалось медленнее былых княжеских дружин, обязательно ломались повозки, выбывали из строя люди и лошади, происходили задержки у встречных городищ и кочевий. Тем не менее четырехсотверстный путь уложился в две недели. Первый день лета застал Дарникское войско теперь уже возле правобережных укреплений Гребня. Обложив полукольцом всю главную часть большого города, неделю не давали никому ни войти туда, ни выйти. Все подходящие с юга не гребенские торговые караваны пускали на двадцать верст в обход города с непременным условием после переправы через Малый Танаис в сам Гребень не заходить. Если же в руки дозорных разъездов попадались гребенские купцы, тех нещадно грабили и лишь в самой простой одежде и пешком пропускали в городские ворота.