Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том II - Дэн Абнетт

В командном центре базы Аттик обращался с речью к офицерам. Присутствовали также Саламандры и Гвардейцы Ворона, но Кхи’дема не обманула мнимая вежливость капитана. Ноктюрнец знал, что их не пригласили на совет, а вызвали услышать повеления командира Железных Рук. Решение уже принято, и вот-вот начнется операция пока что неизвестного масштаба. Саламандр не представлял, что их ждет — война забуксовала, и Кхи’дем опасался, что раздражение Аттика дошло до той черты, когда действия предпринимаются ради самих действий.

Кроме того, сыну Вулкана было не по себе из-за того, что пришлось оставить поселение незащищенным. Он понимал, что нельзя вечно оборонять колонистов, соглашался, что гражданские должны сами заботиться о выживании, как только получат необходимые средства. Возможно, признавал Кхи’дем, это уже произошло. С другой стороны, непохоже, чтобы положение лоялистов на Пифосе как-то изменилось… Саламандр предпочел бы приносить пользу в деревне, а не гнить на базе в ожидании приказа выступать, который, возможно, никогда не придет.

Аттик включил стол гололита, занимавший большую часть командного центра, и в воздухе появилось изображение поселения. Особо выделялись проекции развалин, рассчитанные по видимым участкам с экстраполяцией на ещё неисследованные уровни. Ярче всего сияла массивная подземная полусфера в центре плато. Возникли руны, указывающие примерное расстояние от поверхности до вершины купола, и Кхи’дем нахмурился. Новые раскопки? Но для этого явно не стоило собирать такое совещание.

Саламандру стало ещё более не по себе.

— С помощью госпожи Эрефрен, — начал Аттик, — мы определили, что данная ксеноструктура является оружием. Хотя местоположение врага ещё только предстоит установить, известно, что он использует этот объект против нас. Значит, пришло время убрать фигуру с доски.

Коснувшись пульта, капитан вызвал на голопроекцию метку «Веритас феррум», занимающего геосинхронную орбиту над поселением.

Беспокойство Кхи’дема сменилось ужасом.

Получив такой же теплый прием, как и прежде, Каншелл снова испытал экстаз поклонения. Ощущения оказались даже более яркими, поскольку в этот раз серв не испытывал сомнений, а полнился радостных ожиданий. И он пришел с вещью, способной озарить это место и предстоящее событие истинной святостью.

Ске Врис ещё раз прошла вместе с Йеруном к центру ложи, расплывшись в безгранично радостной улыбке. Каншеллу казалось, что не только для него сегодняшнее событие имело огромное значение — лицо послушницы сияло, озаренное неизбежным триумфом исполняющегося предназначения. Колонисты распевали на пределе сил, грядущая ночь обещала стать кульминационной. Возможно, поддаваясь перегрузке чувств, несомой восхвалениями, серв завершал нечто важное не только для себя, но и всех этих людей. Может быть, подумал Каншелл, на каком-то уровне они понимали, что их ритуалам чего-то недостает. Теперь Йерун принес колонистам истину Императора, и их поклонение сможет обрести истинную цель.

Высокий жрец в капюшоне ждал на том же месте. Танцевал ли он в этот раз? Каншелл не был уверен. Детали реальности ускользали от серва, материальное отступало пред мощью духовного. Мир разбивался на фрагменты, превращаясь в бесконечно изменчивый калейдоскоп, и фрагменты бытия уносились прочь по искрящимся, вспыхивающим спиралям безупречности. Восприятия Йеруна хватало на понимание, куда нужно идти — он ведь шёл, точно? Или парил? — а мысли оставались ясными ровно настолько, чтобы серв мог понять, что делать, в те редкие моменты, когда он осознавал происходящее. Каншелл двигался — летел, ступал, парил, плыл — вперед, вдох за вдохом, шаг за шагом, метр за метром. Он почти добрался до центра, где сходились все спирали паутины света, места, где смысл умирал и, обновленный, рождался вновь.

— Принес ли ты икону? — спросил жрец.

Цивилизации успели вознестись и рухнуть, прежде чем Йерун нашел силы для ответа.

— Нечто иное, — он протянул копию «Лектицио Дивинитатус».

Тишина. Вселенная замерла. Каншелл застыл в лимбо, наполненном бесконечностью возможных смыслов. Медленно происходило нечто грандиозное, и его значимость возвышалась над сервом, вздымаясь за границы восприятия. Йерун исчез в её тени, напоенный холодным безмолвием. Что он натворил? Нанес оскорбление? Как?

В лимбо протянулась рука, и мир воссоздался вокруг неё — Каншелл снова мог видеть, время сдвинулось с места, но молчание продолжалось. Жрец c почтением взял предложенную книгу, и, воздев её к потолку ложи, произнес:

— Слово.

Безмолвие взорвалось криком, мощным, словно пробудившийся вулкан, абсолютным пароксизмом восторга, и Каншелл расплакался от счастья. Эффект от книги превзошел самые смелые надежды серва — впервые в жизни Йерун осознал, что даже у него, ничтожнейшего из слуг, есть предначертанная судьба и место в замыслах Императора. Возможно, отведенная Каншеллу роль куда более грандиозна, чем его нынешнее положение.

Верховный жрец отступил на шаг, и, опустившись на колени, положил «Лектицио Дивинитатус» в центре пола. Эта потрепанная, рваная, измятая книга переродилась в средоточении света, став чем-то большим, нежели слова, поучения или символ веры. Теперь серв видел в «Лектицио» одновременно прародителя и порождение сил, действующих за гранью познания. Сама Галактика вращалась вокруг этой книги: всё, что было, что есть, и что будет, отражалось и создавалось на её страницах. Возвышенная радость Йеруна смешивалась с таким же благоговейным ужасом — он был слишком мелок, а смыслы — слишком огромны. Попытавшись приглядеться и понять их всех, Каншелл обратился бы в ничто.

Но так ли это ужасно? Не стало бы это кульминацией жизни серва? Не в этом ли заключалось величайшее из деяний, которые он когда-либо надеялся совершить? Обладала ли хоть каким-то смыслом жизнь в состоянии вечного разочарования?

Жрец снова протянул руки, приглашая Йеруна присоединиться к книге, познать всё, обрести абсолютное откровение. Приняв мгновение в обьятия, Каншелл отдал себя Богу-Императору и шагнул вперед…

Нет, не шагнул. Разум успел отдать команду, нервный импульс достиг ног, но тело утратило целостность и отреагировало слишком медленно. В промежутке между мыслью и действием на ложу опустилась тень, и плавное песнопение отступило пред жестокой, безжалостной какофонией машин.

Рёв машин. Тяжелый грохот сабатонов. Приказы, отдаваемые голосом, в котором не осталось и отзвука человечности.

Паутина света раскололась и угасла, песня умерла, и прежний мир сомкнулся вокруг Каншелла. Задыхаясь от потрясения, серв пошатнулся, сначала из-за слабости в ногах, а затем — когда его задела толпа людей, бегущих из ложи. Колонистов подгонял осуждающий гнев ходячего оружия, что обращалось к ним.

— Вашим суевериям конец, — провозгласил Аттик, — как и моему терпению, как и этой деревне. Всё заканчивается сейчас.

Йерун упал на четвереньки, в голове звенело от ударов бегущих ног. Свернувшись в клубок, серв пытался защититься от них, но вскоре ложа опустела — даже самые истово верующие колонисты поспешили выполнить приказ грозного великана. Не торопились только верховный жрец и Ске Врис: подняв голову, Каншелл увидел, как они проходят мимо нависающего над всеми космодесантника. Послушница уважительно поклонилась Дуруну, но её господин, по-прежнему не снимавший капюшона, шел прямо. Затем оба вышли в ночь, и Йерун остался в ложе наедине с капитаном Железных Рук.

— Мой господин, — прошептал Каншелл, понимавший на самом важном, духовном уровне, что не сделал ничего плохого. Но, в царстве мирских законов и в глазах наиболее бесчувственных легионеров, он нарушил правила. Йерун не просил о пощаде, не собираясь предавать истину своей веры.

К тому же, «прощение» было чуждым понятием для подобных созданий.

— Чем это ты тут занимался, серв? — произнес Аттик низким, ужасным электронным голосом, едва слышимым сквозь доносящееся снаружи рычание моторов.

Каншелл открыл рот, но ничего не ответил — говорить было нечего. Никакая правда, ложь или мольба ничего бы не изменили, с тем же успехом серв мог попытаться предотвратить словами наступление ночи.

В ложу зашел Гальба, остановившись позади Дуруна.

— Капитан, — обратился к нему Антон, — колонисты собраны. Если вы желаете говорить с ними…

Аттик повернулся к сержанту.

— Я не стану говорить с этими идиотами, — ответил Дурун, — а просто скажу, что им нужно делать.

И капитан ушел, забыв о Каншелле — серв был настолько ничтожен, что мог привлечь внимание легионера лишь на несколько секунд.

Гальба, оставшийся в ложе, посмотрел вниз.

— Поднимайся, Йерун.

Каншелл кое-как встал на ноги.

— Что ты здесь делал? — вопрос Антона не был риторическим, сержанта действительно интересовал ответ.