Небесные девушки - Бернард Глэмзер

— Ты хочешь это слушать или нет, душечка? — обратился он ко мне.

— Продолжай.

— Ну, я сказал Мэри Рут, о'кей, я подожду шесть месяцев. Я понял ее чувства. Она не отличается от тебя, Кэрол, она приехала сюда по той же самой причине, чтобы начать новую жизнь, чтобы выйти в мир…

Джурди снова закричала:

— Я сказала тебе, прекрати нести всю эту чепуху, понимаешь?

— Мэри Рут, любовь моя, — продолжал он, — я ведь, по-моему, не навонял. Позволь только мне высказать свое мнение.

— Не смей употреблять такие слова, когда говоришь с Кэрол. Она ими не пользуется.

— Ты обижаешься Кэрол?

— Нет.

— О'кей. Я продолжу. Итак, мы согласились: мы подождем шесть месяцев, чтобы моя дорогая прекрасная девушка смогла сделать те вещи, о которых мечтала всю свою жизнь, она смогла бы попутешествовать и немного посмотреть мир, и слегка обтесаться, и выработать в себе уверенность. Теперь, Кэрол, я спрошу тебя со шляпой в руке: разве ты не считаешь, что моя Мэри заслуживает шанс? Хотя бы и маленький?

— Конечно, я…

— Ты не думаешь, что в эти шесть месяцев она заслуживает жить с некоторыми удобствами, в квартире, которая не походила бы на хлев, куда она не стеснялась бы пригласить гостей? Неужели это плохо для моей любимой юной Мэри Рут, даже если это стоит несколько вшивых долларов?

— Конечно, нет…

— Кэрол, душечка, может быть, ты не знаешь этого, а я знаю. Она ужасно тебя любит, ты запала глубоко в ее большое нежное сердце. Ты сделала для нее столько доброго! Ты ее подруга! Она не переедет сюда, если ты не поедешь с ней. Я не стал бы просить одолжения ни у кого на всем свете, но я к тебе обратился с просьбой. Может, ты все же составишь компанию моей Мэри Рут и переедешь сюда.

Я разразилась слезами.

Джурди закричала:

— Не расстраивай ты ее всей своей чепухой, ты, льстивый ублюдок, — и тоже разразилась слезами. Люк засопел и снял свои очки и тоже заплакал. Фонтаны Майами-Бич. Мы приблизились к полудню.

В понедельник в восемь часов утра мы явились на службу к начальнице стюардесс в аэропорту мисс Дюпре. Мы слышали о ней — она была одной из первых стюардесс с начала полетов «Магны интернэшнл эйрлайнз». Она была довольно изящной, с тонкой бледной кожей и с такими проницательными глазами, которые заставляли вас чувствовать себя виноватыми даже тогда, когда вы не знали за собой абсолютно никакой вины. В ее офисе стояли весы, и, прежде всего, она взвесила нас и записала цифры в маленькую черную книжечку. Хорошенькое начало: у меня был перевес в пять фунтов, у Джурди перевес равнялся семи фунтам. Затем она нас усадила и прочитала нам краткую лекцию об ответственности и заставила нас понять, что любое невнимание к нашей внешности будет немедленно встречаться ею с неодобрением. Далее она перешла к объяснению, что на следующей неделе или чуть позже мы по парам поступим в ее полное распоряжение: мы летели в качестве стюардесс класса «С», но в действительности мы должны были просто ориентироваться. Она обратилась к большой схеме на стене и дала нам наше первое задание на следующий день. Я была назначена на рейс в семь тридцать до Тампы и Нового Орлеана, Джурди — на рейс восемь пятнадцать до Джексонвилла, Чарлетона и Вашингтона. Мы обе должны были остаться на ночь и возвратиться тем же маршрутом во вторник. Мы отдыхали в четверг, а затем менялись рейсами в пятницу и субботу: Джурди летела в Новый Орлеан, а я — в Вашингтон.

Затем, к моему ужасу, она позвонила доктору Шварц и сказала:

— Бетти, у меня здесь пара девушек, явившихся впервые на службу: Кэрол Томпсон и М. Р. Джурдженс… Спасибо, Бетти. — Она повернулась к нам и сказала твердо: — Доктор Шварц осматривает сейчас новых девушек, но она постарается принять вас где-то после ленча. Будьте в ее офисе в час тридцать.

Я сказала экспромтом:

— Мисс Дюпре, ради чего? Я имею в виду, почему нас должна осмотреть доктор Шварц?

— Врачебный осмотр.

Мой Бог, они, кажется, помешались на своих врачебных осмотрах. О, да. Все исчезло в большом облаке голубого дыма. У меня было серьезное подозрение, что лучезарное материнство ожидало меня через девять месяцев, начиная с ночи в прошлый понедельник, и доктор Шварц, без сомнения, узнает об этом в ту же минуту, стоит ей взглянуть на меня.

Новая работа всегда, видимо, начинается одинаково: вы слоняетесь, незная куда себя деть. После того как мисс Дюпре отпустила нас, нам предстояло убить около трех с половиной часов до визита к доктору Шварц; и Джурди, как и я, чувствовала себя неопределенно. Мы выпили кофе в ресторане аэропорта, а затем, совершенно неожиданно, у меня возникла блестящая идея. Мы сядем в «корвет», потому что он выглядит так лихо, и по пути, указывая на различные приспособления, я буду объяснять вкратце, для чего они были предназначены. Теперь, имея столько времени в своем распоряжении, я предложила Джурди доехать до бюро автомобильных лицензий, или как оно там называется, и получить там разрешение на то, чтобы я могла начать даватъ ей уроки вождения. Сначала она оробела, вынужденная сделать решительный шаг, но я убедила ее быть рассудительной, и мы отправились в Майами, вызывая переполох среди прохожих, которые, казалось, были поражены и нашей внешностью и великолепием нашей серовато-голубой колесницы. Это нас здорово взбодрило. У Джурди заблестели глаза и вновь появились ямочки на щеках, и все, что я смогла сделать — это оставаться невозмутимой и с чувством собственного достоинства воспринимать восхищенный свист, который издавали дам вслед молодые ребята. Но не только ребята, вовсе нет. Мы отвлекали даже полицейских от их дорожных обязанностей, что служило хорошим предзнаменованием в будущем. Честно говоря, до меня это не доходило. Что такого сексуального есть в паре стюардесс, разъезжающих в «корвете»? И вообще, что такое настоящий секс?

Мы получили разрешение на обучение, съели зеленый салат и как раз вовремя вернулись, чтобы быть в кабинете доктора Шварц. Первой она приняла меня, болтая со мной самым дружеским образом, пока занималась своим обычным делом, и, к моему удивлению, широко улыбнулась мне и сказала:

— Все чудесно, Кэрол.

По-моему, это относилось к ее наблюдению, что я беременна шесть с половиной дней; и мое состояние явно не вызывало необходимости в дополнительном внимании врача.

Я дожидалась в прихожей, пока Джурди прошла через это испытание, и получила странный опыт, ибо четыре девушки с нового курса (который начинался сегодня) ожидали своей очереди в изумлении. Они смотрели на меня с восхищением в широко открытых глазах, как будто я была Ингрид Бергман, или Грета Гарбо, или какая-либо еще легендарная личность, ведь я была как с рекламной картинки — в униформе и все такое прочее. Любая женщина склонна действовать чуть-чуть нахально в таких обстоятельствах, и я выдала им своего рода снисходительную улыбку — фактически кривая усмешка на губах — и выглянула небрежно в окно, как если бы я определяла летные условия для беспосадочного полета вокруг Земли. Все четверо были красивы, сложены пропорционально; и в их глазах присутствовали определенные признаки ума; но в то же время они выглядели жалкими. Они все горбились, их волосы нуждались в садовых ножницах, они, казалось, заполнили всю комнату своей настороженностью. Ни звука. Ни искорки жизни. Я горько усмехнулась, подумав: «Подождите, девочки. Вы еще пошумите, не беспокойтесь. Через три недели вы узнаете, почем фунт лиха».