Тень на обороте - Юлия Сергачева

— Вот, — Лино поспешно затворил дверь и, прижавшись к ней для верности спиной, протянул мне листок грубой бумаги. На лицевой стороне счет, вроде прачечного: «рубашка тонкая — 2 штуки, воротник плоеный, белый — 9 штук…», а на обратной стороне неумелый, но выразительный рисунок. Так дети пытаются изображать то, что они никогда не видели, но что изрядно пугает их.

— Мама, когда… вернулась, — Лино нервно сглотнул, дернув острым кадыком, — бредила. Говорить она почти не могла, тварь раскромсала ей все лицо и горло, но я много сидел рядом и слушал… Маленький был, боялся очень.

— Давно было?

— Двенадцать лет назад… Мне было семь. Как сумел, так и нарисовал.

С желтой бумаги, утратившая краски в сумраке, но вся равно яркая, на меня злобно таращилась кривая харя — полосы черного и красного, провалы глаз, очерченные белым. Детский рисунок. Не столько факты, сколько эмоции…

— Я намерен выйти еще до рассвета. Ночую на сеновале у старосты.

Лино коротко кивнул.

* * *

А староста Хабур не обманул — сеновал у него оказался и впрямь достойный: просторный, теплый, пропахший душистыми, хорошо просушенными травами и слегка — мышами. На сено набросили шерстяные одеяла и положили подушки в свежих льняных наволочках. И даже принесли дополнительный ужин в разрисованных птицами горшках — мясное жаркое, томленые со сметаной овощи, нарезанный упругими ломтями дырявый сыр, почти черный пряный хлеб…

Развалившись, я ничтоже сумняшеся уничтожил принесенное, разумно предполагая, что подкрепиться лишний раз не помешает и неизвестно, что будет дальше. Что-то не нравился мне этот оборотень.

Что он действительно существовал — я не сомневался. Следы оборотня, словно оборванная пряжа, то и дело попадались в поселке, а уж по изнанке строки его пути читались без усилий. На дороге, в воздухе, в памяти людей частицы живого волокна сохранялись, словно масляные разводы на воде — как ни перемешивай, все равно заметно.

Но перепутанные горшки и разорванное горло — это совсем не одно и тоже. Может, оборотней два? Но я чуял следы только одного.

…Воздух перед рассветом стал ломким и тусклым, как грязное стекло. В стекле застыли деревья, спящие дома, изогнувшаяся дорога, нахохленный замок на горе. Звезды размазались в молочном небесном мареве. Птицы, обычно в это час шумные и говорливые, молчали.

Шевельнулось на обочине то, что я мимоходом принял за валун. Выпрямился во весь рост поджидавший меня Лино. Похоже, ждал парень долго — кудрявые пряди челки вымокли от росы и распрямились, прилипнув ко лбу.

— Идем, — тихо позвал я.

В ткани реальности пульсировала яркая, желтоватая жилка… Оборотень был здесь совсем недавно. По изнанке его след тек ворсистым волокном, свитым из множества жил. Ни одна из них пока не налилась кровавым оттенком. Не успел найти жертву?..

Лино ступал следом — бледный, сосредоточенный, закусив от напряжения губу.

— Может, вернешься?

Он только упрямо засопел.

Штаны вымокли от ледяной влаги до колен, в поисках следа пришлось не раз сойти с дороги. Просыпались птицы, перебрасываясь отрывистыми репликами. Небо, поначалу блеклое, постепенно наливалось сыто сливочной розовиной.

— Тс-с!.. — я задержал Лино, вознамерившегося было прошествовать мимо. — Слышишь?

Он явно услышал. Дрогнул лицом, подобрался, засопев, но почему-то отрицательно покачал головой:

— Не слышу. Что?

— Там! — я отпустил навязавшегося напарника и бросился в направлении звуков.

Не хочет слышать — не нужно. Я на его помощь и не рассчитывал. Однако непреклонное сопение за спиной не отставало.

Отдаленный шум приближался, распадаясь на треск ветвей, стук, шелест, вскрики человеческие и невнятные… Лино дернулся было вперед, я снова схватил его за плечо:

— Держись позади меня. Шагов на двадцать. Если что — успеешь сбежать.

Нечто странное мелькнуло во взгляде парня, но после короткой паузы он покладисто кивнул и отстал.

Я побежал, прикрывая голову от встречных ветвей, прыгая через забитые клочьями тумана колдобины, огибая встопорщенный кустарник. Мельком отметил, что слева кто-то недавно ломился через чащу — сучья поломаны, земля взрыта… Очередная ветка все-таки исхитрилась хлестнуть, задев листьями глаз. Охнув, я зажмурился и вылетел на поляну практически вслепую.

Зато всмотревшись, чуть было не метнулся обратно.

Вот это да!

На поляне неистовствовал разъяренный… нет, взбешенный крестокрыл. Оскаленный, надрывно воющий, бьющий разведенными крыльями, края которых секли деревья не хуже стальных кос. Летели вперемешку щепа, обломки, крошево из листьев… С морды крестокрыла срывалась хлопьями пена. Выкаченные глаза вылезали из орбит, налившись кровью. Земля была искромсана когтями скакуна, но он не унимался в исступлении, пытаясь каждым прыжком, каждым ударом передних ног настичь кого-то маленького, ошалело катающегося в измятой траве. Крестокрыл совершенно спятил.

Удар! Удар!..

Некто перемазанный грязью и кровью метнулся в сторону, едва вывернувшись из-под когтей скакуна. Ребенок? Девушка?..

Вынув нож, я прыгнул вперед, воспользовавшись тем, что крестокрыл отвлекся на проворную жертву. Поднырнул под крыло, ухватил скакуна за гриву и одним движением перерезал набухшее венами горло. Брызнула черная кровь… Я шарахнулся от грузно оседающего зверя.

Крестокрылы сами по себе безумны и злобны. Но если их случайно или намеренно ввести в ярость, то они станут крушить все вокруг до тех пор, пока не убьют обидчика, а после этого падают замертво. Никаких шансов унять их нет.

Тишина упала практически осязаемая. Накрыла растерзанную поляну, белеющими свежими шрамами деревья, неловко выгнувшегося крестокрыла с заведенными глазами…

Палевый. Хоть и покрыт пеной и кровью, но все равно видно, что палевый…

Несостоявшаяся жертва крестокрыла исчезла, но я чувствовал ее присутствие. Словно рядом непрерывно вибрировала тонкая, металлическая струна. Совсем близко… Руку протянуть.

— Не надо было тебе красть чужого скакуна, — слегка задыхаясь, но стараясь говорить ровно, произнес я, выбрав из кольца окружавших поляну кленов и ясеней самое низкое деревце, едва заметно трепещущее листвой. — Они не любят чужих… И ненавидят, когда их обманывают. Думаю, тебе удалось увести крестокрыла за собой, обратившись в его владельца. Но потом зверь разозлился… — Я поднял руку и указал на дерево: — Я вижу тебя, не прячься!

— Я хотел покататься… — донеслось в ответ растерянно. Деревце содрогнулось. Невзрачное растение обратилось в еще более неказистого, щуплого, голого подростка. Брата Лино.

Подросток часто моргал, испуганно и жалко, ошеломленный произошедшим. Потер исцарапанную щеку о плечо.

— Я думал, что… — Вдруг глаза его расширились, но обернуться я уже не успел. На затылок обрушился удар, погружая в кромешную тьму.

…Из темноты выкарабкиваться оказалось трудно. Помогала боль и невнятные, тревожившие крики. Кто-то повторял и повторял все громче и на разные лады ненавистное до оскомины «оборотень!».

— …Оборотень! Оборотень!

— …я видел,