Хроники ветров. Книга суда - Екатерина Лесина

Порой Фоме казалось, что лучше бы просто умереть. Пусть боль, но когда-нибудь она бы закончилась, а этому искусственному туману, в котором он обитает, не видно конца. И писать становится все тяжелее и тяжелее. Мысли путаются, а ручку приходится зажимать в кулаке, чтобы не выскальзывала, и буквы выходят корявыми, неровными.

— Зачем ты это делаешь? — Дэка сидел на кровати, мотая ногами в воздухе.

— Что делаю?

Трубки в носу не только не позволяли дышать нормально, но и придавали голосу неприятную сипоту.

— Пишешь зачем? В библиотеке книг много, может быть даже двести, а ты еще одну пишешь. — Дэка нагнулся, подымая с земли упавший лист, повертел в руках и, положив на тумбочку, повторил вопрос. — Ну так зачем?

— Не знаю. Просто пишу и все. Раньше хотелось сделать что-то такое… чтобы люди запомнили, вечное, как… как этот замок.

— Получилось?

— Нет. Я даже не знаю, что с той книгой стало. Да и не важно… глупая была. Неправильная. Хорошо, если потерялось.

— А теперь правильная? — Дэка пересел поближе.

— Теперь не знаю. Раньше я писал о том, что видел, теперь о том, что думаю, только и мысли, они ведь не всегда правильными бывают, понимаешь?

Дэка серьезно кивнул и, подумав, ответил:

— Это когда мама думает, что я вырасту и в замке останусь. Это неправильные мысли.

— Неправильно думать, что у других людей неправильные мысли.

Фома отложил бумаги и ручку, разминая сведенные внезапной судорогой пальцы.

— Люди разные и мысли разные, у каждого свои, и сравнивать нельзя. Свои, наверное, можно, те, которые были раньше и те, которые есть сейчас, и то я не уверен, что стал лучше. Другим — да, а вот судить… или осуждать. Извини, пожалуй, это не совсем подходящий разговор.

— Ничего, я понимаю. Карл говорит, чтобы я тебя слушал, потому что ты… это… забыл. Хороший, в общем. А маме не нравится. Только Карлу она перечить не станет, но деду жалуется, что я всякие глупости слушаю, а потом жизнь себе сломаю. Я не сломаю, я буду князем, как отец.

— Будешь, — подтвердил Фома, и Дэка радостно заулыбался, но спустя секунду-другую, помрачнев, спросил:

— А ты, правда, умрешь? Тебе не страшно? — шепотом интересуется Дэка. — Ну, умирать?

— Страшно. Только не умирать, а… меня учили, что после смерти человек попадает на суд, где придется ответить за все свои дела, хорошие и плохие, и я вот никак не могу решить, чего же больше.

— И в книге ты про это пишешь?

— И про это тоже.

"Задумался в чем же разница между судом и осуждением, и почему люди безоговорочно и слепо доверяют другим людям, позволяя им выносить решения и определять, что правильно, а что нет. И почему часто бывает так, что устанавливающие правила не торопятся этим правилам следовать? Я не знаю ответа и боюсь сам дойти до осуждения вещей, которых не понимаю.

Суд — надежда на справедливость, но образ мыслей того, кто просит о справедливости и того, кто судит, зачастую различается. И выходит так, что доверяя другому решение, мы выносим себе заведомо несправедливый приговор? Но в то же время хватит ли у меня смелости судить себя по своей же справедливости? Вряд ли.

Значит, существование судьи и суда необходимо, но в то же время нарушает саму идею справедливости. И еще одно: кто же будет судить самих судей?"

Перечитав, Фома решил, что эту часть выбросит, глупые, никому не интересные мысли. Единственная польза от книги — занятие, позволяющее отвлечься от факта собственной гибели. Уже совсем скоро он узнает, что за чертой… и есть ли у него душа, а в смерти справедливость.

Рубеус.

Рубеус проснулся от головной боли и понял, что совершенно не представляет, где находится. Прямо перед глазами потолок с диагональной и незнакомая лампа в желтом пыльном абажуре. Рубеус закрыл глаза, сосредотачиваясь. Голова болит. Пить охота. Плечо онемело. На нем что-то лежит, вопрос что. Если повернуть голову на бок… не сильно, слегка, только чтобы посмотреть… главное, чтобы не стошнило. Это же надо было так нажраться… а все Карл с его советами.

Карл вчера точно был. А еще спирт, коньяк и шампанское. Или коньяк отдельно, а потом шампанское со спиртом? Память заканчивалась где-то после слов "закусывать надо", а он, выходит, не закусывал. Зря. Всем организмом Рубеус понимал, что нужно было вчера закусывать. Или позавчера? Нет, больше, намного больше, точнее дольше. К головной боли сумятица в памяти, он пил и пил долго, а вчера пришел Карл… был неприятный разговор. Черт, полный беспорядок. Воды бы. Придется вставать. Вот заодно и выяснит, где находится и какой сейчас день. И время. И почему плечо занемело?

Потому что Коннован использовала его вместо подушки.

Коннован? А она откуда взялась? Значит… черт, вспомнить бы, что вчера было…

Она спит. Белые волосы на макушке топорщатся, прядь прилипла к щеке, подкралась к самому уголку рта, и теперь дразнила белым завитком. Убрать? А если проснется? Ресницы легонько вздрагивают, а дыхание щекочет кожу. Смотреть на то, как она спит, можно бесконечно долго, и Рубеус чувствует себя почти счастливым…

— Привет, — голос у нее сонный, хрипловатый. Коннован по-кошачьи потягивается и совершенно по-детски, ладошкой, трет глаза. — Давно проснулся?

— Не знаю. Наверное.

— Голова болит?

— Болит, — признался Рубеус.

— Я думаю… столько пить.

Она села на кровати и, зевнув, помотала головой. Взъерошенная, теплая и близкая… как получилось, что она здесь и не сердится? Тот разговор касался Коннован, и приказ был… и полет, рваный неровный из резких падений и еще более резких взлетов. Фляжка была, а в ней спирт пополам с шампанским, и пьет он уже давно, с того самого дня, когда Коннован ушла.

— Только не говори, что ты ничего не помнишь, — она хмурится, и Рубеус поспешно отвечает.

— Помню.

Она не поверила, вот ничего не сказала, а Рубеус буквально кожей ощутил — не поверила, но не рассердилась, а пригладив волосы ладошкой, велела:

— Давай в душ, потом поговорим.

В душе хорошо, теплая, пусть и попахивающая хлоркой вода, смыла неприятные ощущения. И в голове прояснилось. И разговор вспомнился весь или почти весь, и то, как на завод прилетел, но вот что дальше было…

Рубашка кровью заляпана, а на щеке белые нити шрамов. Когда это он успел? И за что получил? Спросить? Стыдно. Вел себя, как… мальчишка. И сейчас тоже, стоит в душе, опасаясь выйти, потому что тогда придется что-то объяснять, а он понятия не имеет, что объяснять, да и вообще, что произошло.

На столе кружка с горячим кофе — на вкус разбавленное кипятком масло, правда сладкое. Коннован сидит напротив, подперев ладонью подбородок, смотрит выжидающе. Нужно говорить, вот только что…