Страсти по Фоме. Книга 1 - Сергей Викторович Осипов

можно раньше, чтобы не видеть могилы. Он начинал уже с обеда и Ирина со страхом ждала того момента, когда он начнется опохмеляться по утрам, как ее отец.

— У тебя же все есть! — пеняла она ему. — Работа, деньги, дом. Даже спать есть с кем, если уж ты меня не любишь!

— Да почему же не люблю? — вяло сопротивлялся Фома.

— Потому что ты пьешь! Если бы любил, не пил! Что я не чувствую?

— Те, кто любят, бросают пить?

— Может и не бросают, но пьют по-человечески.

— Это как?

— Понемногу!.. Причина, во всяком случае, должна быть веская!

— А у меня веская причина!

— Какая причина у тебя теперь? Раньше была голова, понимаю, но сейчас?

— У меня Тоска, — говорил Фома, — с большой буквы.

— Ну вот, — с печальным удовлетворением кивала Ирина, — а говоришь, что любишь. Какая может быть тоска, если любишь?

И она принималась грустить прямо при нем, но все чаще…

— Это унизительно, в конце концов! — взрывалась она. — Выпрашиваю тут!.. Какая у тебя тоска, к чертовой матери, отвечай?

— Если бы я знал, какая… Это скорее, знаешь, старуха такая… Пушта, Пустошь!

— Пустошь? Что ты несешь? Должна же быть причина!

— Наверное должна, — соглашался он, нутром ощущая всю тягомотину разговора. — Я не знаю, зачем я всем этим занимаюсь?

— Но это же типичный вопрос алкоголика! Ты спиваешься! Мой папаша тоже все время орал, что ему скучно, что он не понимает, зачем он живет! Ты тоже хочешь стать алкоголиком и решать мировые проблемы?.. Начало ты уже сделал — не ходишь на работу вторую неделю! А там тебя, между прочим, уважали и ценили!

Ирина честно пыталась понять его конец света, и Фомин чувствовал себя предателем: ему было неинтересно, скучно. Хотелось выпить. Заканчивалось почти всегда одним и тем же: он с его талантами мог бы быть директором агентства, да кем угодно, а он!..

— Ну будет у меня вместо менеджерской тоски — директорская! Тогда не только пить, я стреляться начну каждый день. Ты этого хочешь?

— Я ничего не хочу!!

Она даже пыталась торговаться: не подпускать его к себе пьяным.

— Выбирай: или тоска твоя стеганая с пьянством, или я!..

Фомин, не задумываясь, выбирал ее. Пропади она пропадом эта тоска с пьянством, говорил он, улыбаясь своей странной улыбкой, и у Ирины все плавилось.

— И как это у тебя получается? — удивлялась она. — Ведь ты пришел мертвый!

— Если любишь, смерть не страшна! — врал Фома.

Но тоска преследовала его, то что оказалось перед ним, то что называлось его жизнью, поражало его своей пошлостью и скукой. Перед ним вновь и вновь вставала, ухмыляясь, безобразная старуха, как итог, так что жить после этого казалось кощунством.

Это я?.. Это моя жизнь?.. Подсознательно он ждал совсем другого, потому так настойчиво и истово вспоминал он свою прежнюю жизнь в первое время после реанимации. Выпив же чашу воспоминаний до дна, ничего, кроме горечи, он не ощутил:

— Ну ладно, не герой, так хоть бы подлец выдающийся!

— Успокойся, большего подлеца я не видела! — утешала его Ирина.

Оба знали, что она имеет в виду: обрывок письма, обнаруженный в книжном шкафу во время генеральной. На ее вопрос, что это, он только пожал плечами, он и сам впервые видел это письмо.

«… провожу все время в Мамонтовке, на нашей даче, даже зимой. Сейчас ты не узнаешь ее — мы все перестроили, у нас теперь там двухэтажный дом. Почему именно сегодня у меня возникло желание написать тебе? Просто сегодня ты мне приснился(!) и в таком хорошем сне! Это был удивительный сон, сказочный! Такие сны случаются раз в сто лет. Рассказать, описать, передать его невозможно. Это было что-то невероятное, что-то выходящее за рамки реального и возможного. Я так давно не видела тебя, что уже потихоньку начала забывать твое лицо. И вдруг во сне увидела тебя так отчетливо, как будто ты был рядом. Я совершенно ясно видела твое лицо, твои глаза, мне даже удалось поймать твою улыбку(!), и это было потрясающе! Мы разговаривали с тобой, смеялись, кажется, обнимались, кажется, даже целовались, но не это главное и не в этом дело. Главное — это ощущение огромной радости, легкости, душевного комфорта, которое я испытала во сне (и которого так давно не испытывала наяву!..). Нам было так хорошо вместе, мне было так хорошо с тобой, я даже не могу толком объяснить тебе, что это такое было. Это было состояние, близкое к эйфорическому, состояние какого-то полета. Я была счастлива во сне(!) и хотела только одного, чтобы это никогда не кончалось. Этот сон поразил меня. Во-первых, тем ощущением счастья, которое я испытала реально, как наяву. Во-вторых, (и в этом просто что-то мистическое присутствует!) тем, что я физически тебя ощущала. Ты как будто материализовался, я даже ткань твоей рубашки почувствовала, когда к тебе прикасалась. Кстати, ты был в моей любимой черной рубашке, которой у тебя, конечно, давно уже нет, но тем не менее ты был в ней. Ты не поверишь мне, но я даже запах твой(!) чувствовала, голос твой слышала… Проснувшись, я долго удивлялась, почему тебя нет рядом, я даже подушку понюхала (не смейся — она пахла тобой!), только потом до меня наконец-то дошло, что это был всего лишь сон. Как я была разочарована, если б ты знал!»

Ирина недоверчиво смотрела на него.

— Теперь понятно, где ты пропадаешь неделями!..

Она имела в виду его загулы, но он понятия не имел ни о какой Мамонтовке, может и письмо не ему, он уже две квартиры поменял, вот вместе с чьими-то старыми газетами и прихватил… А черная рубашка? Он же ходит все время в ней!.. Действительно, Фомин испытывал к черным рубашкам необъяснимое чувство и никогда не выбрасывал, продолжая носить, хотя бы дома. В общем, Ирине все было ясно. Поняв, что она наткнулась