Кровная месть - Фридрих Незнанский

— Не знаю, что ты теперь обо мне будешь думать, — сказал он. — Я вовсе не собираюсь оправдываться. Тут вечная история, двое мужчин и одна женщина. Я не мог ему простить…

«Что за чушь я несу?» — подумалось ему. Не было тут никакой вечной истории, а было простое оскорбленное самолюбие. Момент ярости сильного человека, которому не подчинились обстоятельства. Раздражение против наглого и самоуверенного капитанишки, которого следовало поставить на место. Оно ведь до сих пор не утихло, это раздражение.

— Я ведь до сих пор тебя люблю, Нина, — сказал он проникновенно.

— Да? — переспросила Нина равнодушно. — А я до сих пор люблю своего мужа.

— Я понял это только потом, — проговорил Вадим со вздохом. — Знала бы ты, что я пережил после всего этого… Как я проклинал себя.

— Знаешь что? — сказала Нина.

— Что? — спросил он.

Нина некоторое время молчала, не решаясь начать.

— Я ни на что не надеюсь, — сказал Вадим. — Я сам все так устроил. Живу с женщиной, которую не люблю, а женщине, которую люблю, я причинил ни с чем не сравнимое несчастье. Глупо…

— Я не верю ни единому твоему слову, — проговорила Нина с трудом. — Я верю, что ты не хотел всего этого, но главным виновником все же являешься ты, Вадик.

«Ну и что?» — подумалось ему. Самое страшное было то, что он не испытывал в отношении происшедшего никаких чувств. Досадное недоразумение. Он давно уже забыл о чувствах. Он забыл, ради чего закручена вся эта многослойная суета, в которой он теперь купался, и ему дела не было до чужих страданий.

— Что я могу тебе сказать? — вздохнул он. — Прости меня, если можешь.

Нина вскинула голову, глянув на него почти испуганно, и вдруг произнесла:

— Я прощаю тебя, Вадик.

И тут какая-то пружина сорвалась в нем, и он громко расхохотался, привлекая внимание соседей.

— Ты меня прощаешь? — смеялся он почти истерично. — Ты?!.. Как это с твоей стороны… благородно!..

— Успокойся, — сказала Нина. — Я говорю очень серьезно.

— Да мне плевать на твое прощение, — прорычал он раздраженно. — И ты, и твой муж всего лишь жалкие ничтожества, не способные ни на что! Убили его, значит, так и надо! Я забыл обо всех вас на третий день после отъезда, понимаешь ты? И ты осмеливаешься говорить мне о прощении?

— Тогда чего ты так разволновался? — спросила Нина и спокойно отпила глоток шампанского.

Соснов смотрел на нее с ненавистью, и его трясло от негодования. Слишком долго он был корректным и вежливым, теперь ему хотелось хамить и ругаться. Чтобы эти суки знали свое место!

Рядом выросла фигура какого-то крупного мужчины, который наклонился и спросил:

— Горячее подавать?

Соснов медленно успокаивался.

— Спасибо, — буркнул он. — Мы уже согрелись. Мужчина отошел, и Соснов произнес со вздохом:

— Прости, Нина. Для меня это было непростое признание, вот я и сорвался. Не надо меня прощать.

— Тебе это, может, и не нужно, — сказала Нина. — А мне так просто необходимо. Я еще сама до конца не понимаю, как это все принять.

Она вдруг с ужасом почувствовала, что у нее начинается внутренняя дрожь, тот самый озноб, что сопровождал все ее прежние акции. Вадик Соснов быстро превращался в объект для стрельбы, и она уже даже ощущала холод пистолетного металла в руке. Это было какое-то наваждение, от которого следовало немедленно избавляться. Нина подняла голову и посмотрела на Вадима, который курил сигарету, глядя по сторонам.

— Вадик, — проговорила она, — извини меня за этот дурацкий разговор. В нем не было никакой необходимости, верно?

— Не знаю, — Соснов удивленно пожал плечами. — Для меня это было очень важно. Я долго делал вид, что про все забыл, а на самом деле это оставалось занозой в сердце. Наверное, хорошо, что я во всем признался.

Нина вдруг улыбнулась.

— Ты уже не считаешь меня ничтожеством? Вадим вздохнул и ответил:

— Я себя считаю ничтожеством. Прости, Нина, но я, пожалуй, пойду.

Он затушил сигарету, поднялся и подозвал официанта. Тот подошел, и Соснов сунул ему свою визитную карточку.

— Счет пришлите мне, — сказал он. — Спасибо, все было очень вкусно.

— Все оплачено, — пробормотал официант, но Соснов его уже не услышал.

Махнув рукой засидевшемуся телохранителю, он неторопливо вышел на улицу, не замечая ничего вокруг. Он слишком долго приучал себя к равнодушию и цинизму, и мимолетное прикосновение к искренности всколыхнуло в нем целый пласт забытых чувств. Теперь он не знал, что лучше — сразу все забыть или, наоборот, послать все к черту и вернуться к собственному «я». Если, конечно, было к чему возвращаться.

Нина осталась сидеть за столиком одна, все еще разбираясь в собственных ощущениях. Она чувствовала, как какая-то неведомая сила толкает ее подняться, взять пистолет и отправиться следом за Вадимом. Во всей этой истории должна была быть поставлена точка, и этой точкой мог быть только Соснов, главный виновник происшедшего. Ведь он все врал, он возненавидел Колю за его простоту и прямодушие, за то, что тот не смутился присутствием большого начальника, и только это и толкнуло его по-барски наказать ослушника. Разве это хамское чванство не заслуживало пули? Но, с другой стороны, она чувствовала, что только что совершила самый большой подвиг в своей жизни. Что ей за дело до его недостатков? Она простила его со всей его непомерной гордыней, суетной жизнью и холодом в сердце. Бог ему судья. И от этих мыслей на душе становилось легко и ясно.

Сам Соснов в это время подъезжал к собственному дому. Машина остановилась у подъезда, и телохранитель Женя выбрался первым, чтобы оглядеться вокруг и заглянуть в подъезд. При этом он играл какого-то американского героя, то ли Иствуда, то ли Сталлоне — крутой парень с чуть снисходительным отношением к жизни.

— Порядок, Вадим Сергеевич, — кивнул он. Соснов не торопился.

— Алик, — попросил он водителя, — выйди-ка на минутку.

Тот послушно поднялся и выбрался, захлопнув дверцу. Соснов достал из сумки небольшой компьютер, включил его и некоторое время ждал, пока компьютер зарядится. Потом пощелкал клавишами, и в возникшем окне появился телефонный номер. Он поднял телефонную трубку.

— Алло? — послышался голос в трубке.

— Это Председатель, — сказал Соснов устало. — Свяжите меня с генералом Чернышевым.

Что-то щелкнуло, пропищало, потянулись гудки. Наконец генерал снял трубку.

— Генерал Чернышев слушает.

— Вот о чем я подумал, генерал, — сказал Соснов задумчиво. — Последнее указание Старейшин рождено паникой и страхом за собственную безопасность. Вам не кажется?

— Это небезосновательный страх, — возразил генерал. — Если сорвется наша операция, то положение сильно усложнится.

— Я не верю, чтобы все было так просто, — сказал Соснов. — Нет, они в очередной раз пытаются размешать чай в стакане. Нас натравливают друг на друга!

— Если вы имеете в виду меня?..

— Оставьте, я не о личных обидах говорю. Предлагаю собраться в резервном блоке для обсуждения возникающих проблем. Скажите, вы еще не нашли ходы к нашим старшим товарищам?

— Ищем. Они все продумали, Председатель.

— Поторопитесь, — приказал Соснов. — Они тоже будут действовать, и нам бы следовало их опередить.

— Мы приложим все усилия, — заверил его генерал.

Соснов положил трубку и задумался. Не было ли в голосе генерала какой-то особой настороженности? Не продал ли этот прохиндей и его, человека, благодаря которому он выбрался из совершеннейшего забытья в резерве? Если так, то…

Когда он вышел из машины, Женя с водителем перекуривали неподалеку. Соснов махнул рукой обоим и направился к подъезду. А из подъезда шагнул навстречу человек в черном и стал палить по ним из автомата. Соснова отбросило на машину, и, сползая, он видел, как падают и Алик, и Женя. Это было последнее, что он видел.

56

Нина очнулась, когда севший напротив нее Бук чуть хмыкнул. Она подняла голову, слабо улыбнулась ему и вздохнула.

— Кавалер меня покинул, — проговорила она.

— Ну и что ты выяснила? — спросил Бук.

— Это он, — сказала Нина. — Он сам только что признался.

— С чего бы это он признался? — удивился Бук. — Ты произвела на него такое впечатление?

— Знаешь, — ответила задумчиво Нина, — по-моему, ему очень скучно жить. Он признался от скуки, а потом сам испугался.

— И что ты будешь с ним делать? — спросил Бук. — Снова будешь вызывать Бэби?

Нина улыбнулась и покачала головой.

— Нет. Бэби уехал, он больше не хочет никого убивать. Наш главный виновник остается жить. Глупо, правда?

Бук помолчал, а потом сказал:

— Сейчас все глупо.

— А мне нравится, — сказала Нина. — Только я не знаю, что мне дальше делать?