Венгерский политический детектив - Дёрдь Фалуш

Вот и сейчас в воздух поднимается вертолет; на сей раз он летит не к озеру, а в другом направлении и через минуту скрывается за горой Сен-Георг. «Наверное, за деньгами отправились...» — строит предположения Диллен. Взглянув на часы, он решает, что пора проинформировать шефа.

Диллен связывается с Парижем. Едва успевает раздаться первый звонок, как трубку снимают. «Ага, выходит, шеф тоже волнуется, хотя и строит из себя невозмутимого супершпиона», — мелькает в голове у Диллена злорадная мысль, но он тут же настраивается на официальный лад.

— Да, мосье, это я. Родовые муки пока продолжаются, но если судить по определенным признакам, то все идет как надо.

— Вы в этом уверены? — спрашивает Кабри.

— Да, мосье, все события происходят в той самой последовательности, на какую мы рассчитывали, и нет ни малейших оснований предполагать какого-либо отклонения.

— Надеюсь, и в дальнейшем не возникнет осложнений. Что нового по телевидению?

— Пока ничего. Позвольте напомнить: по плану до этого дойдет черед не раньше, чем через полчаса. Вы тоже будете смотреть?

— Да, благодаря кабельной сети и здесь можно поймать эту передачу. Ведь она пойдет по первой программе, верно?

— Совершенно верно, мосье, мы именно на это и рассчитываем.

— Тогда все в порядке. Только не забывайте, что главная задача у вас впереди. Вы готовы?

— Разумеется, мосье.

В трубке раздается щелчок, Кабри считает разговор законченным. Диллен тоже кладет трубку и включает вмонтированный в приборную доску небольшой телевизор. Тускло мерцающее опаловое стекло постепенно освещается все ярче и ярче; передают состязания по бобслею. Комментатор возбужденно перечисляет пары игроков, вышедших в финал. Камера пробегает вдоль ряда заснеженных, сказочно красивых елей, под которыми, переминаясь с ноги на ногу, стоят группы озябших зрителей. В одном месте у барьера собралась целая толпа, с неослабным вниманием смотрят они вниз, на покрытое льдом углубление, где с минуты на минуту вновь должны промчаться черные аэродинамические сани.

Диллен смотрит на часы, они показывают без четверти три.

14

Вертолет зависает над бетонной площадкой, серым прямоугольником выделяющейся на белом снегу, затем резко снижается. Около импровизированной посадочной площадки выстроились мужчины в плотной, утепленной спецодежде. Лейтенант Хорн вместе с двумя своими помощниками спрыгивает на землю. Вертолет тотчас же набирает высоту. Грохот мотора заполняет все воздушное пространство. Здесь, у вершины горы, облаков почти нет, прозрачно-чистый воздух пронизан ослепительным сиянием солнца. На белоснежном фоне горного склона выделяется некое бесформенное бетонное сооружение — это и есть вентиляционная шахта; по трубам, уходящим в глубь земли, нагнетается в тоннель прохладный горный воздух. Мужчины торопливо проходят в просторное помещение с машинным залом. Лейтенанта дожидаются два слесаря, с которыми он прежде успел побеседовать в коридоре конторы, и сейчас, не тратя слов, один из рабочих отправляется вместе с отрядом. По винтовой лестнице они спускаются на несколько этажей вниз; здесь температура воздуха приятнее, теплее. Хорн торопливо переодевается. Люди из его сопровождения также обувают легкие ботинки на резиновой подошве. Затем слесарь открывает узкую дверцу; Хорн видит слабо освещенный бетонный колодец диаметром метра в два и вплотную примыкающий к одной из стенок тесный лифт. Металлические тросы подъемника, отвесно уходя вниз, теряются где-то в глубине.

— Заходите в кабину, — предлагает слесарь, хотя гости уже направились туда без приглашения. Захлопывается дверца лифта, и у людей на мгновение все внутри замирает: лифт стремительно идет вниз. Места в кабине маловато, людям приходится стоять вплотную друг к другу. Изредка мелькают укрепленные на стене лампы, в шахте царит полумрак. Спуск продолжается довольно долго. Слесарь перехватывает вопрошающий взгляд лейтенанта.

— Мы опускаемся на уровень тысячи шестисот метров, — поясняет он. — Там находится второй вентилятор, а мы пройдем дальше под машинным залом...

Какое-то время Хорн ощущает неприятный шум в ушах; затем разница в давлении постепенно выравнивается. Но лейтенанту уже не до собственных ощущений: все мысли его сосредоточены на другой задаче.

Движение воздуха становится все ощутимее и сильнее, сквозняк ерошит волосы на голове. Ровную цепочку ламп разрывает неподвижный красный свет; лифт тормозит и останавливается. Едва успевает слесарь открыть дверцу кабины, как людей буквально выталкивает сквозняком в узкий, горизонтально идущий коридор. Очередная, огражденная решеткой лестница. Гулкий равномерный грохот: мощный мотор, подобный пароходному двигателю, вращает вертикальные оси. В прогретом воздухе плавает запах машинного масла, скользят черные поршни, на стенах закреплены щиты трехфазного распределения. Где-то поблизости, скрытые подрагивающими от вибрации стенами, гигантские пропеллеры, вращаясь с колоссальной скоростью, втягивают снаружи свежий воздух и подают его вниз.

Но вот и грохот машинного зала остается позади. Люди спускаются вниз вдоль покатого, напоминающего штрек, но идеально чистого и хорошо освещенного тоннеля. По стенам, на уровне человеческого роста, проложены кабели в плотной изоляционной оболочке из пластика разных цветов.

— Это специальный коридор для бригады обслуживания, — поясняет сопровождающий группу специалист. Мужчины идут быстро, не задерживаясь; подземный коридор часто разветвляется, у развилок стены размечены какими-то знаками и цифрами, нанесенными красной и синей краской. Если не знаешь, где находишься, то трудно предположить, что над головой у тебя — полуторакилометровая толща горы. Коридор постепенно сужается, и теперь уже можно продвигаться вперед, лишь согнувшись в три погибели. Вмонтированные в потолок лампы под белыми пластмассовыми абажурами тоже попадаются все реже. Слесарь делает знак рукой, призывая своих спутников к тишине.

— Теперь недалеко... От этого разветвления до них метров сто двадцать, не больше.

«До них», — повторяет про себя Хорн, и руки его сжимаются в кулаки.

Идущий впереди группы слесарь опускается на колени, и остальные следуют его примеру. Бетонная труба сужается в диаметре до метра, и теперь действительно иначе чем на карачках не проберешься. Узкий лаз заканчивается небольшим сумрачным помещением, ламп здесь почти не видно.

— Обождите тут, — шепчет слесарь, — а я проползу вперед и отвинчу решетку люка.

— Там выход? — указывает Хорн в сторону узкого, круглого отверстия в стене.

— Да, господин лейтенант.

Через несколько минут слесарь с трудом протискивается обратно из тесного лаза; со лба его ручьями струится пот.

— Готово...

Хорн с одним из своих людей забирается в узкий ход; коммандос тащит за собой неразлучный автомат. В руках у Хорна небольшая брезентовая сумка с необходимым снаряжением и конец веревки.

Впереди он видит кружок света — в том месте кончается узкий ход. Хорну представляется, будто он вернулся во времена своего детства. На соседней улице прокладывали трубы, и он вместе с мальчишками-сверстниками целые дни напролет проводил на строительстве. Ползать по трубам было для них любимым развлечением, прервать которое способны были разве что рабочие, прогонявшие озорников прочь. Воспоминание это врезалось в память Хорна, должно быть, потому, что от беззаботной детской поры до страшного мига катастрофы оставались считанные дни... За рулем машины сидел отец, рядом с ним — мать. Сам он, тогда тринадцатилетний мальчишка, развалился на заднем сиденье, мысленно воображая себя пузатым миллионером, как в кинофильме. Дела у него идут прекрасно, предприятия приносят богатейший доход, а он знай себе раскатывает в роскошном автомобиле. Из всего происходящего Хорн запомнил только отчаянный крик отца и скрежет тормозов, словно раздирающий мозг. Хорн почувствовал, что летит куда-то, чудовищная боль пронзила голову, перед глазами вспыхнул ослепительно яркий белый свет, а затем мальчик словно погрузился в какую-то густую, липкую патоку. Очнулся он в больнице; врачи вели себя с ним как-то странно, кое-кто из сестер, отвернувшись, украдкой вытирал слезы. Лишь через несколько недель узнал он, что произошло. Могилу родителей он впервые посетил спустя полгода, когда окреп настолько, что смог без посторонней помощи выбраться на кладбище. Живущий в другом городе дядюшка, которого он видел всего два раза в жизни, посылал деньги на его воспитание.

Сейчас бетонная труба напомнила ему последние, ничем не омраченные дни счастья. Пятнадцать лет назад полз он так же, с ободранными коленками и локтями, весело перекликаясь с товарищами своих детских игр.