Ласковые имена - Ларри Макмертри

– Никогда мне больше не говори о развитии ее интеллекта. Ты не об этом думал.

– Интересно бывает поговорить о литературе с тем, кто тебя слушает, – сказал Флэп. – Ты же не слушаешь.

– Я даже больше – не люблю литературу. Все, что меня теперь интересует, – одежда и секс, как мою мать. К сожалению, я не могу себе позволить покупать одежду.

– Ты говоришь так насмешливо, – заметил Флэп. Отказавшись от попыток поспорить, он просто сидел, не глядя на нее, вид у него был очень покорный. В такие минуты пассивность была его единственным средством защиты. Не имея злости в себе, он не мог тягаться с женой. Увидев его реакцию, Эмма поднялась и отправилась в душ. Когда она вернулась, Флэп сидел на кушетке с той же книгой, из которой читал Пэтси. Раздражение у нее прошло; она больше не чувствовала враждебности, Флэп сидел со смиренным видом, так обычно бывало после того, как его пристыдили или победили в ссоре.

– Приободрись. Я на тебя больше не сержусь.

– Да, но на меня давишь. Ты действительно огромная.

Эмма кивнула. За окнами спустился вечер, и просветы между деревьями уже потемнели. Эмма пошла запереть дверь. Она была уверена в одном: что скоро родит ребенка. Стоя и наблюдая тени во дворе, она чувствовала, как ее тянет его вес.

На другом конце Хьюстона, на Лайонз-авеню, где воздух провонял парами бензина, самая горячая поборница Эммы Рози Данлап стояла перед входом в собственный дом, прощаясь с прежней жизнью, если это можно назвать жизнью, в чем Рози сомневалась. Все, что она собиралась из нее вынести, уместилось в двух дешевых чемоданах, стоявших на ее крылечке. Детей здесь не было. Лу Энн и Бустер были снова отосланы к своей тете, – у нее под ногами путалось столько детей, что от лишней пары ничего те менялось, – во всяком случае, на несколько дней, которые, как считала Рози, понадобятся ей на устройство в Шривпорте, ее родном городе.

Роясь в сумочке, она искала ключ от дома, хотя на самом деле у нее не было желания запирать его, она предпочла бы уйти, оставив его открытым. Едва ли не единственной нужной вещью, не поместившейся в чемоданы, была стиральная машина, на которую она так долго копила деньги. Дом был бедный; мебель по большей части – поломанная, да и хорошей-то она никогда не была. Пусть достается кому потребуется, – подумала Рози. – Пусть негры, и мексиканцы, и неутомимая вороватая уличная детвора, от которых она отгораживалась замками двадцать лет, заходят сюда и берут, что хотят. Пусть его загадят, ей все равно: она никогда не собирается возвращаться, чтобы пытаться наладить жизнь среди этой убогой обстановки. С Лайонз-авеню и всем, что с этим связано, – покончено; она даже обрадовалась бы, если бы несколько молодцов подкатили платформу для перевозки домов и увезли весь дом, оставив лишь пустое место, грязь да рухлядь на заднем дворе. Рози подумала, что и ее жизнь была как эта ненужная рухлядь, и если кто-нибудь увезет дом, то так Ройсу и надо.

Но привычки были сильнее; даже не желая больше ничего брать из этого дома и не собираясь в него возвращаться, она рылась, пока не нашла ключ, и все-таки заперла им входную дверь. Затем, подхватив чемоданы, она отправилась на автобусную остановку напротив кафе «Пионер-16». Кейт была на улице – подметала дневной мусор, освобождая место для вечернего.

– В отпуск собираешься? – спросила она, заметив чемоданы.

– Ага, в бессрочный.

– А. Достаточно натерпелась, да?

– Вот-вот.

Эта новость смутила Кейт, и она больше не находила, что сказать. Это, конечно, было знаменательное событие, но как нарочно ее мысли были заняты другим, а именно тем, что любовник хотел, чтобы она сделала себе татуировку. Любовника звали Даб. Ей не хотелось татуировку, но он был настойчив и даже соглашался, чтобы она сделала ее на верхней части руки, а не на заднице, где он мечтал ее увидеть вначале. И всего-то надо было вытатуировать сердечко, а внутри надпись – «Жаркая мама», а у Даба в сердечке было написано «Большой папа». Вообще-то она пообещала принять решение к сегодняшнему вечеру, и с этой мыслью в голове трудно было придумать, что ответить Рози, даже если та уезжала навсегда.

– Милая, однажды, когда будет поздно, он пожалеет, что так сглупил, – сказала она, наконец, когда Рози уже входила в автобус.

Кейт помахала рукой, но Рози этого не заметила. В автобусе не было никого, кроме шестерых крутого вида белых парней. Они нагло смотрели на Рози, и она села, загородившись маленькой баррикадой из дешевых чемоданов, думая, как будет смешно, если, после двадцати семи лет жизни на Лайонз-авеню, ее изнасилуют и убьют в тот день, когда она оттуда уезжает. В ее квартале изнасиловали многих, даже одну женщину на десять лет старше Рози. Парни смотрели на Рози, а она – в сторону.

Выйдя на Континентал Трейлуэйз стейшн, она купила билет до Шривпорта и молча села у своих чемоданов. На вокзале многие сидели молча, так же, как она. Ей казалось, что люди, которые ездили на автобусе, в основном похожи на нее – такие побитые, что им нечего сказать.

Рози окончательно добил месяц жизни без Ройса, за который не случилось ничего, если не считать, что маленький Бустер однажды попал в осиное гнездо. Он был так искусан и так сильно чесался, что половина укусов загноилась. За месяц своего отсутствия Ройс позвонил только раз, и только для того, чтобы предупредить, чтобы она поаккуратнее обращалась с грузовиком, не разбила его, так как тот, как он выразился, может ему понадобиться. Рози не знала, что это значило, а когда спросила, Ройс ответил:

– Ты бы стала спорить и в песчаную бурю, – и положил трубку.

На нее напала бессонница, а ночью оставалось одно утешение: прислушиваться, как маленький Бустер, постанывая, ворочается в своей кроватке, а Лу Энн жалуется, что написала в постель. Рози попробовала было смотреть телевизор, но от всего, напоминавшего о семье, принималась плакать.

Она стала все дольше и дольше задерживаться у Авроры, не потому, что там было много дел, а потому, что ей не хотелось возвращаться домой. Аврора с Генералом прекрасно ладили, и в доме было весело, но почти ежедневно, когда она через весь Хьюстон ехала на автобусе из спокойного Ривер Оукс в сутолоку Пятого Района, ее настроение постепенно падало. По ночам было так тяжело, что она не узнавала себя. Продержавшись сорок девять лет, она наконец проиграла свою схватку. К счастью, истории, которые маленький Бустер и Лу Энн любили послушать на ночь, включали только три сюжета, так что, разделавшись с одним или двумя, Рози могла предаваться своему бессилию, сидя на кровати и выпивая одну за другой несколько чашек кофе, что занимало у нее большую часть ночи. – Это не жизнь, – думала она ночь за ночью, но у нее был только один выбор – принимать ее такой или все бросить.