Осенние визиты - Сергей Лукьяненко

— Кирилл, а давай, ты почитаешь стихи. Громко так, с выражением.

Мальчишка надулся.

— Вот, — Заров кивнул. — Не думай, что рассказывать собственные книги интереснее, чем читать вслух стихи.

— А ничего дальше и не было, — ехидно заметил Визитер. — Вы просто не придумали. Книги — не стихи. Стихи сами родятся, а книги сочиняют. Садятся за машинку и думают — сегодня я напишу про то, как звездолет садится на планету, завтра — как герой встретится с инопланетянином.

Он подумал мгновение, и добавил:

— Я, конечно, утрирую.

— Ты еще скажи, что вначале пишут план, как в школьном сочинении, — Ярослава охватил легкий азарт. Как всегда при споре с читателями, правда — со взрослыми. Пару раз ему доводилось выступать в детских библиотеках, но все это было не то. Вставала девочка в выглаженном платьице, или растрепанный мальчик, и излагали: «Я прочитал… прочитала вашу книгу, и она мне очень понравилась. Я буквально жила… жил этой книгой. Мне хотелось оказаться на месте героев. Особенно мне понравился образ…» Заров вместе с кем-нибудь из коллег вежливо улыбались девочкам-мальчикам, стараясь не замечать, как в сторонке ведутся легкие потасовки и перекидывания записочками. Нарядные и взволнованные женщины-библиотекарши тихонько кивали следующим активистам, и те начинали свое выступление. Под конец, как правило, пунцовый от смущения ребенок, безжалостно комкая руками тоненькую тетрадку, спрашивал, легко ли стать писателем. И Заров врал, что уже с детства пробовал писать, и это крайне помогло его становлению…

— Нет, не обязательно, — решил Визитер. — Это уже мелочи — на бумаге делают план или в голове.

— Ребята, я вам могу назвать десять человек, которые заранее придумывают весь сюжет, и десять, которые ничего наперед не знают. Могу назвать хорошие книги, которые писались на спор или ради денег, а могу назвать чушь, которую творили от души и по вдохновению. Все это ерунда.

— А… — Визитер махнул рукой. — Ладно. Не хотите — не надо. Кириллу и впрямь было интересно. Он ведь сам придумывал, что дальше было… не пихайся!

Заров почувствовал злость.

— Не хочу? Почему же. Солнечный Котенок погиб. В бою. Лэну надоело шататься по мирам, он завел лавку и стал торговать темными очками и керосиновыми лампами. А Даниил до сих пор бродит и пытается вернуться домой. Только у него не получается — он уже давно забыл, где его дом. Еще он начал спиваться.

Визитер застыл, хлопая ресницами.

Кирилл молча отложил недоеденный бутерброд. Сказал:

— Это — неправда.

— Правда, малыш. Если я напишу — это все станет правдой. Навсегда. И ты можешь плеваться, и порвать книжку, но уже никуда от этого не денешься. Все это превратится в истину.

Ярослав развел руками, как бы извиняясь. Ему хотелось смеяться.

Детишки решили дать ему бой? На его собственном поле?

В мире, который он когда-то нарисовал двумя красками — черной и белой, быстро и небрежно; как всегда, торопливо сводя нити повествования в напряженную и почти счастливую развязку?

— Так не могло стать, — терпеливо сказал Кирилл. — Котенок, Лэн, Данька — они не такие были.

— Но они такими станут, — Ярослав изо всех сил старался не улыбаться. Он понимал, что занимается самым откровенным психологическим садизмом, но сейчас на это было плевать. Кто-то посмел покуситься на его мир — где лишь он был Богом. — Я так вижу, — он не удержался от того, чтобы вколотить последний, древний и бесспорнейший писательский аргумент.

— Вы просто ревнуете, — сказал Кирилл.

— Что?

— Вам обидно, — Кирилл отвел блеснувшие глаза. — Обидно, что любят не вас, а ваши книжки. Что без них вы — никто. Никому не нужны и не интересны. Что для читателя важно совсем не то, как вы живете и о чем мечтаете — а то, что вы пишите! Вот и отыгрываетесь на них!

Кирилл перевел дыхание и выпалил:

— И если завтра вы умрете, то пожалеют не человека Зарова, а те книжки, что он не успел написать!

— Мальчик, — Ярослав протянул руку, касаясь его плеча. — То, что ты сказал — очень досадно. Но неужели ты думаешь — я этого не понимаю?

— Лучше бы не понимали!

2

Когда-то давно, работая психологом в торговом представительстве крупной японской фирмы, Скицын привык вставать рано. Поневоле. Просто там это было священной традицией — всему персоналу явиться раньше начальства и уйти позже. Порой он спал по три-четыре часа в день.

С тех пор, как он занялся частной практикой, Степан мог позволить себе высыпаться. Но иногда словно включалась заложенная двумя годами работы программа, и он вскакивал до зари, начинал торопливо одеваться, готовый ехать на другой конец города, боясь не успеть до приезда господина Казуфуми…

Сегодня он тоже проснулся рано. Полежал, скрестив руки на животе и размышляя о Зарове.

Какая муха его укусила? Вероятно, обиделся на его психологический этюд? Скицын крякнул, поворачиваясь на бок. Честно говоря, он надеялся, что их отношения позволяют подобный уровень взаимной иронии…

Несколько минут Скицын размышлял о том, добрался ли Заров до Бибирево, где он пересаживался с ветки на ветку, могли ли возникнуть какие-то проблемы… с милицией, например. Все-таки незаконное ношение газового оружия.

Он тщательно спланировал все действия в том случае, если Зарова арестовали, или если он ввязался в какую-нибудь потасовку и попал в больницу, или, не приведи Господь… Прекрасно понимая, что подобная перестраховка и «плановое хозяйство» не то что не нужны, а просто заменяются одним телефонным звонком, Скицын все же не мог избавиться от чрезмерной предусмотрительности. Это походило на те маленькие записочки, что он однажды утром, когда Заров ночевал у него, развесил по всей квартире. «Перед уходом перекрой газ», «Видик включается вначале в сеть, потом кнопкой power», «Дверь закрывается тремя оборотами нижнего ключа, и двумя — верхнего. Нижний вправо, верхний влево — не перепутай!» Ярослав тогда добросовестно сделал приписку на каждой бумажке «Выполнено!», проставил время и подпись…

Скицын вздохнул. Ничего. Пусть у него каждый день размечен такими незримыми записочками, разветвляющимися и охватывающими все возможные варианты. Пусть даже друзья ехидничают. Пусть ни мама, ни сестра не удосуживаются перекрыть хотя бы газовый вентиль — он все равно не отказывался от небольшой перестраховки.

Минут десять он еще подремал, с удовольствием представляя всякие забавные и красивые сценки, прокручивая их в сознании, удерживая где-то между сном и фантазией. Потом смачно зевнул, и поднялся.