Зеркало времени - Майкл Кокс

Мы с мадам очень гордимся тобой, маленькая принцесса, как гордился бы твой отец, вне всяких сомнений. Ты делаешь великое дело, пускай тебе приходится трудно. Ты доказала, что ты поистине достойна и возложенной на тебя огромной ответственности, и древней крови Дюпоров, текущей в твоих юных жилах. Поверь, ты будешь щедро вознаграждена за все свои старания.

Твой любящий учитель

Б. Торнхау.

P. S. Известие о прискорбной кончине Р. Шиллито глубоко потрясло нас с мадам. Но Лондон даже в наше время остается опасным городом, и было бы весьма некстати, если бы Р. Ш. в конце концов вспомнил, кем являлся на самом деле «Эдвин Горст». Печально, конечно, но нет худа без добра…

Я уже выяснила, что мистер Роксолл вернулся в Норт-Лодж несколько дней назад, и теперь написала ему записку с вопросом, можно ли мне заглянуть к нему в ближайшее, удобное для него время.

Потом мне пришло в голову, что надо бы разыскать Чарли Скиннера и расспросить насчет встречи Эмили с миссис Краус, очевидцем которой он стал. Я проворно сбежала по задней лестнице в побеленный коридор и, к своему удивлению, столкнулась там с мистером Рандольфом Дюпором.

Он быстро идет по коридору мне навстречу, и я краем глаза замечаю, как кто-то — кто именно, мне не видно — тихо закрывает изнутри дверь столовой для слуг. Но я не обращаю на это внимания, ибо мистер Рандольф уже спрашивает меня, как я поживаю, понравилась ли мне Флоренция, что я там видела да чем занималась, а потом говорит, что я прекрасно выгляжу, и прочая, и прочая, — в общем, так и сыпет разными вопросами и замечаниями, не давая мне вставить слово. Потом он вдруг берет меня за руку и довольно бесцеремонно ведет обратно к задней лестнице.

Погода сегодня ясная и теплая. По предложению мистера Рандольфа мы выходим из дома. Скоро мы сидим на каменной скамье у глубокого темного пруда, окруженного высокой серой стеной.

— Как мой брат вел себя во Флоренции? — спрашивает мистер Рандольф. — Надеюсь, норова не показывал?

Не имея возможности сказать правду, я говорю, что мистер Персей был очень занят новой поэмой, а потому мы мало виделись.

— А, новое великое сочинение! — восклицает он с деланым смехом. — Просто чудо что за человек мой брат!

Умолкнув, мистер Рандольф задумчиво наблюдает за косяком крупных серебристо-золотых рыб, лениво скользящих к освещенному солнцем участку пруда.

— Вы же знаете, Эсперанца, как я восхищаюсь вами? — внезапно произносит он, нервно ероша пятерней волосы, как делает всегда в минуты волнения.

— Восхищаетесь мной?

— Да, именно так. Меня восхищает, что вы — сирота, лишенная дружеского участия и поддержки, — приехали сюда и стали практически членом нашей семьи, а для моей матери сделались совершенно незаменимой, как мне хорошо известно. Надеюсь, вы счастливы. Вы ведь счастливы, правда? Мне… нам… очень не хотелось бы потерять вас, знаете ли.

Я отвечаю, что не собираюсь покидать Эвенвуд, покуда могу быть полезна его матери.

— Полагаю, лишь немногим из нас даруется благо знать, что делает нас счастливыми, по-настоящему счастливыми, — после недолгой паузы говорит он задумчивым тоном, словно размышляя вслух, — а потом дается возможность сохранить это.

— А вы знаете, что делает вас счастливым? — спрашиваю я.

— О да! — с неожиданной горячностью восклицает он. — Без малейшей тени сомнения!

Мне кажется, что сейчас мистер Рандольф наконец признается мне в своих чувствах, но в следующий миг эвенвудские куранты начинают бить одиннадцать, и он вскакивает на ноги и объявляет, что у него срочные дела в Истоне.

— Я не забыл наш последний разговор, — заверяет он меня напоследок, когда мы уже попрощались. — Я постоянно помню, что обещал поговорить с вами по чрезвычайно важному для меня вопросу. Но в силу некоторых обстоятельств я пока не могу сказать вам то, что должен сказать, и непременно скажу в свой срок, а потому надеюсь, вы потерпите еще немного.

Премного обрадованная, что я опять избавлена (пускай только на время) от неприятной необходимости отказать мистеру Рандольфу и сообщить о своей помолвке с Персеем, я говорю, что охотно выслушаю его, когда он будет готов к разговору.

Он уходит прочь, через скрипучие железные ворота в дальней стене и по гравиевой дорожке, ведущей к конюшне; а я сижу одна на ярком майском солнце, задаваясь вопросом, как же я скажу мистеру Рандольфу, что никогда не стану его женой.

II

Возвращение в Норт-Лодж

Мистер Роксолл незамедлительно прислал мне ответную записку, где сообщал, что будет рад видеть меня в Норт-Лодже в воскресенье днем.

— Прошу вас, прошу вас, дорогая, — весело промолвил он, открыв дверь на мой стук. — Вы как раз вовремя. Надеюсь, вы выпьете чаю? Со знаменитым кексом миссис Уопшотт?

— С удовольствием, — ответила я, заходя в маленькую темную прихожую.

Вскоре я снова сидела — с чашкой в руке — в тесной, но уютной гостиной с видом на западный лес.

— Итак, моя дорогая, — начал мистер Роксолл, — я должен принести вам извинения. Верно, вы сердитесь на меня, что я не писал вам во Флоренцию.

— Вовсе нет, — возразила я. — Я знала, что вы непременно напишете, если у вас появятся какие-нибудь важные новости для меня.

— Ну, таковые на самом деле имелись, теперь можно признаться, — ответил он. — Но я посчитал неблагоразумным доверять какие-либо сведения бумаге в этот решающий момент. Но вот вы здесь, и теперь я могу рассказать вам обо всем, что произошло за время вашего отсутствия. Мы далеко продвинулись в нашем деле, очень далеко!

Я между прочим спросила, зудят ли ноги у инспектора Галли, и мистер Роксолл расхохотался.

— Да! Зудят! И не без оснований. Итак, моя дорогая, если вы допили чай и насытились превосходным кексом миссис Уопшотт, я начну.

Он говорил полчаса или дольше. Вот вкратце, что он поведал мне.

В 1851 году мистер Армитидж Вайс через общего друга познакомился с приобретающим известность молодым поэтом по имени Феб Даунт.

Общим другом являлся не кто иной, как мистер Родерик Шиллито, старый товарищ Даунта по Итону. Вайс и Даунт тотчас нашли общий язык и вскоре стали близкими приятелями. Они сблизились еще теснее, когда выяснили, что оба играют на скачках и имеют склонность к «деятельности криминального характера», по выражению мистера Роксолла.

Юридические знания мистера Вайса, недавно принятого в адвокатское сословье, оказались исключительно полезными для Даунта при проведении различных финансовых махинаций, главным вдохновителем которых стал его новый друг. В результате такого сотрудничества оба джентльмена сколотили немалые состояния, хотя в обществе никто не подозревал об их двойной жизни.

Эти невероятные разоблачительные сведения (которым я, признаться, не поверила бы, не исходи они из непогрешимых уст мистера Роксолла) инспектор Галли получил от некоего Льюиса Петтингейла, тоже юриста и тоже пособника Даунта, — сей господин недавно вернулся из Австралии, где проживал длительное время, а узнали о нем мистер Роксолл и инспектор из письма за подписью «Доброжелатель», доставленного на Кингз-Бенч-уок посыльным.

— Благослови Господь нашего таинственного доброжелателя, — сказал мистер Роксолл. — Мы не перестаем гадать, кто же это может быть. Во всяком случае, от него — или от нее — мы узнали немало чрезвычайно полезной информации и о Вайсе, и о Даунте, причем о последнем он или она знает очень и очень многое. Однако вернемся к нашему другу Вайсу… Он продолжал заниматься адвокатской практикой в конторе на Олд-сквер, и в свое время Даунт представил его своему покровителю, покойному лорду Тансору, и мисс Эмили Картерет. Умный и честолюбивый молодой адвокат произвел самое приятное впечатление на его светлость, чьи юридические консультанты, Тредголды, в скором времени стали поручать мистеру Вайсу представлять интересы лорда Тансора в разнообразных коммерческих делах. Позже, после смерти Даунта, мистер Вайс занимался юридическими вопросами, связанными с принятием мисс Картерет имени Дюпор и ее назначением преемницей его светлости… В начале января пятьдесят пятого, как нам уже известно, мисс Картерет уехала из Англии на Континент, с полного благословения и одобрения лорда Тансора. Ее внезапный отъезд в Европу, цель которого оставалась тогда неясной, послужил поводом для самых разных догадок и сплетен.

Здесь мистер Роксолл принял самый серьезный вид, выдержал значительную паузу, а затем промолвил:

— Дальнейшие сведения носят столь важный характер, что я вынужден попросить вас поклясться, что вы не скажете ни слова, ни даже полслова ни единой живой душе. Вы можете поклясться своей жизнью, дорогая?