Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

Доктор был чрезвычайно удивлен. Он вовсе не представлял себе своего пациента таким. Никакого угнетения, никакого следа меланхолии! Весел и возбужден, ясен и понятен! Впрочем, это бывает периодически.

— Я к услугам вашего высочества.

— Отлично.

Доктор ушел. Он отправился к одному из своих ассистентов и поручил ему послать немедленно князю Филиппу телеграмму следующего содержания:

«Здесь все обстоит отлично».

После этого он пошел с Альфредом. Он шел в почтительном отдалении от него, но Альфред сделал ему знак приблизиться. Парк был окружен жандармами, которым было строго приказано немедленно скрываться из глаз, как только они завидят герцога. Это, однако, не укрылось от Альфреда.

«Они могут затруднить исполнение моего плана», — подумал он.

В некотором отдалении от обоих гуляющих следовал еще служитель. Он как будто нес некоторые вещи для доктора — плед и подзорную трубу. Но Альфред знал истинные цели этого человека.

Герцог прервал разговор, с минуту постоял на одном месте и стал мрачно смотреть на этого человека.

Доктор понял.

Чтобы доставить ему удовольствие и, может быть, в надежде сделать его еще разговорчивее и веселее, доктор сделал знак, чтобы служитель не шел далее за ним. Затем они свернули с герцогом на одну из едва заметных лесных тропинок. Сторожа и служители не раз совершенно теряли их из вида.

— Пойдемте к берегу озера, профессор, — предложил Альфред. — Там есть скамейка, с которой открывается чудный вид. Правда, сегодня все тонет… тонет в дожде, профессор, а все-таки…

— Как изволите приказать, ваше высочество.

— Там мы можем спокойно болтать, профессор. Мне интересно узнать кое-что о вашей жизни и о вашей науке. В молодости мне говорили, что вы — большая величина, гений в вашей области. Вы еще можете увеличить свою славу, ведь вы еще человек не старый?

— Мне шестьдесят два года, ваше высочество.

— В самом деле? По виду вам этих лет дать нельзя.

Герцог пошел по узкой дорожке, которая шла прямо вниз, к берегу озера.

— Я еще могу бегать, как серна, профессор, несмотря на свою полноту, — шутил Альфред.

— Это удивительно, ваше высочество. А я уже едва ли в состоянии.

— Посмотрите… Мои руки еще сильнее, чем ноги.

Альфред бросил лукавый взгляд на тщедушную фигуру ученого.

— Вот скамейка. Сядем.

Оба сели.

— Ну, расскажите мне что-нибудь о вашей жизни. Каким образом вы стали таким знаменитым человеком, таким знатоком человеческой души и тела. На мой взгляд, это самое трудное дело.

Доктор почувствовал себя польщенным. С ним ведь говорил герцог, хотя и больной, но все же гениальный в некоторых областях.

— Я начал незаметным человеком, ваше высочество, много учился, много работал, пока не удостоился приглашения вашего покойного отца занять кафедру в кронбургском университете.

— Таким образом, можно изучить известные симптомы и безошибочно определять болезнь?

— Совершенно безошибочно, ваше высочество.

— Это удивительно! Если человек пишет оперу, если строит дворцы, если тихая ночь ему приятнее, чем шумный день, если он хочет лучше уединиться в глубине горного леса, чем оставаться в толпе глупых людей, то он болен! Удивительная наука, профессор! Вы — владыка на Божьем троне, вы редкий человек…

— Есть границы всему, ваше высочество.

— Отлично! Границы! Значит до этого пункта — он здоров; а после этого — болен. А вы сами-то, господин профессор, изучили эти границы и можете их указать?

— Тут много значит, ваше высочество, опытность, наблюдение, взгляд, изощрившийся на сотнях отдельных случаев.

— Понимаю, понимаю! Однако посмотрите, погода-то разгуливается. Держу пари, что после обеда будет солнце и вечером, когда наступят сумерки, мы можем опять совершить нашу интересную и поучительную прогулку на берег озера.

— К вашим услугам, ваше высочество.

— На то я и герцог. Посмотрите, как разрослись там прибрежные кусты с тех пор, как я в течение нескольких лет не был здесь. Профессор, там положительно можно спрятаться. Прежде здесь не было такой чащи. Кустарники с течением времени заросли травой. Нужно велеть скосить ее.

Взгляд герцога, по-видимому, не отрывался от свинцовой, однообразно серой поверхности озера. Но более внимательному наблюдателю бросилось бы в глаза, что этот взгляд постоянно устремляется на берег, на то место парка, где орешники, ивы и буки, водоросли и водяные лилии образуют почти непроходимую чащу.

— На что вы смотрите, ваше высочество? — спросил доктор.

— На озеро, господин профессор, на озеро. Я его люблю с детства. Здесь я провел большую часть моего царствования.

— Я знаю, ваше высочество.

— Мальчиком я был превосходным пловцом. Я не раз переплывал у Гогенарбурга холодные воды озера, профессор, и оставался здоров. Впрочем, это было так давно. Такие телесные упражнения, кажется, весьма полезны?

— Весьма полезны, ваше высочество, — подтвердил доктор.

— Это мне говорил мой лейб-медик в Гогенарбурге. Видите ли, профессор, великое искусство всегда остается одинаковым, практикуется ли оно простым деревенским врачом, или корифеем кронбургского университета. Следовательно, есть только одно средство, исцеляющее от всех болезней.

— Что вы подразумеваете под этим, ваше высочество?

— Да одно, к которому мы все должны будем прибегнуть, вы и я, герцог и профессор. Вот почему не очень-то я уважаю вашу науку.

С этими словами герцог встал.

Он пожелал возвратиться в замок.

— Пора завтракать, доктор. Приятного аппетита! Нужно наслаждаться, пока можешь. На завтрак есть свежая спаржа с гор и рыба из озера. Это очень вкусно, профессор.

Доктор покачал головой.

Герцог говорил так ясно, так разумно, и все-таки…

И в глубоком раздумье он пошел назад в замок.

XXXVIII

Время было после завтрака. В комнате Альфреда послышался звонок.

— Пусть Венцель принесет мне кофе, — сказал герцог вошедшему слуге.

— Слушаю, ваше высочество!

Большими шагами ходил герцог взад и вперед. За эти дни он усвоил себе особый род движения, который прежде не замечался у него. Он как будто делал гимнастические упражнения и время от времени широко раздвигал руки. Можно было подумать, что он хочет испытать силу своих мускулов.

Вошел Венцель, неся на серебряном подносе кофе.

— Достаточно ли крепким ты сварил его, старина? — спросил герцог. — Что поделывает придворный повар? Был этот ученый или кто-нибудь из его помощников на кухне? Мне нужно это знать.

— Никак нет, ваше высочество, повар, как всегда, приготовил кофе и налил в чашку на моих глазах.

— Отлично.

Венцель повернулся и хотел было идти.

— Останьтесь здесь, Венцель, я хочу поболтать с вами.

— Слушаю, ваше высочество.

— Вы давно уже служите в Турме?

— Этим летом исполнилось тридцать лет, как я здесь, ваше высочество.

— Так давно. Стало быть, вам около шестидесяти лет?

— В мае мне исполнилось пятьдесят девять лет, ваше высочество.

— Подойдите ко мне, к окну.

Старый Венцель приблизился к герцогу.

— Вы верны мне, Венцель?

— Ваше высочество!

На голубых глазах старого слуги выступили слезы.

— И умеете молчать, Венцель?

— Ваше высочество!

Альфред указал рукою на серую поверхность Лаубельфингенского озера.

— Умеете ли вы молчать, Венцель, как это озеро, которое навсегда хоронит в себе свои тайны?

Слуга не нашелся, что ему ответить.

Альфред подошел к двери, в отверстии которой ему показался глаз надзирателя, и стал к ней плотно спиной.

— Пусть теперь пошпионит.

— Венцель, — тихо начал он, — в случае, если здесь, в Турме, случится что-нибудь особенное, ужасное, страшное, передайте это письмо его светлости, теперешнему регенту этой страны. Понимаете?

— Вполне, ваше высочество.

Герцог быстро сунул письмо в руки слуге.

— Нет, вы откройте это письмо и прочтите, чтобы знать, в чем дело.

Дрожащими руками старик вынул из конверта герцогское письмо и прочел:

«Освободить невинно арестованного фон Ласфельда — вот мой последний герцогский приказ.

Альфред».

— Поняли хорошо?

— Вполне, ваше высочество.

— Теперь идите. Впрочем, позовите-ка мне ассистента этого владыки в царстве духа!

— Кого изволите звать?

— Ассистента этого доктора. Я хочу поговорить с ним.

Венцель вышел.

Альфред опять подошел к высокому окну и стал смотреть на озеро.

От далекого, как бы неземного сна его разбудил голос младшего врача.