Зеленая кровь - Далин Андреевич

Закономерность.

Этого, конечно, никто не публиковал.

Началось по всему миру сразу, с разницей во времени, исчисляемой часами, если не минутами. Можно допустить, что в первые сутки событие произошло с мертвяками – но сложно утверждать наверняка. В первую неделю…

Сложно подсчитать точно, скольких потеряла в первую неделю человеческая цивилизация – или популяция, сказал бы Хольвин. Весы жестокой справедливости мира качнулись перед тем, как восстановить равновесие. Дождь лил, смешивая прах, превращенный в землю, с самой землей – потом выпал снег и на этом окончились похороны прежней жизни с ее привычным комфортом и ее будничным злом. От этой беды никому не удалось спрятаться или откупиться. Под открытым небом или в герметично закрытом бункере – смерть отмечала неотвратимо и безжалостно.

Социолог, пожалуй, вывел бы некую закономерность, избирательность этой всемирной косы – но закономерность не была абсолютной. Маргиналы и бродяги, наркоманы и пропойцы, носители наследственных болезней и люди с психическими вывихами ушли первыми, да. Но вместе с ними исчезли политики и военные, шоумены и большая часть имевших отношение к средствам массовой информации. Совершенно в одно и то же время.

Напасть предпочитала взрослых детям – но не всегда. Она пощадила многих членов Лиги – но далеко не всех. Агрессивные уходили быстрее рассудительных, и почти весь криминальный мир, обитатели колоний и тюрем, городское дно, канули в первые дни – но кое-кто из "рыцарей большой дороги" вдруг обнаружил себя уцелевшим, а жандармерия и тюремная охрана последовали за блатными авторитетами.

Только одна, чрезвычайно немногочисленная человеческая категория уцелела фактически в полном составе.

Хозяева.

Будто естественный отбор или рука судьбы заботились о безопасности жизни на планете, сберегая ростки новой человеческой породы. Именно из-за этой избирательности смерти оставшиеся в живых люди не обнаружили себя в кровавом хаосе рухнувшей цивилизации: от государственного аппарата осталась его самая надежная и самая некарающая из всех система – Лига.

Именно Лига в те первые недели быстро пресекла панику и отменила все попытки жесткого контроля со стороны остатков военной и полицейской машины. А потом стало нечего пресекать за исчезновением оной. В руках Лиги осталась единственная власть, которая казалась реально необходимой в ту зиму, очень снежную, очень холодную и очень трагическую: Лига располагала психологами и врачами, специалистами по чрезвычайным ситуациям и спасателями. Естественный отбор оставил значительно больше профессиональных спасателей, чем профессиональных убийц.

Потому что СБ в основном разделила судьбу всех, носивших оружие и пользовавшихся им против себе подобных. И никому не было ни могил, ни памятников, ни надгробных речей – прах отошел к праху, плоть стала землей, и снег укрыл землю своим вечным саваном, одинаковым для умерших растений и умерших людей.

А метель свободно несла свои белые перья вдоль опустевших автострад, и ветер выл и свистел на безлюдных улицах больших городов, как хотел. Людям почему-то казалось, что в поселках и пригородах безопаснее, чем в мегаполисах – может, инстинкт вел их ближе к лесу – уцелевшие, организованные Лигой, устраивались небольшими группами, общающимися по радио и через Всемирную Сеть. Кое-что из человеческой техники странным образом отказало в тот, первый день, еще до дождя – но это отказавшее не принадлежало к средствам связи.

Один из микробиологов Лиги, занимаясь исследованиями той зимой, открыл удивительных существ, питающихся радиоактивными отходами… Впрочем, Бруно изложил на сей счет собственную теорию: это открытие не могло произойти раньше, потому что раньше этих бактерий просто не существовало на свете, как и тех, кто теперь превращал в землю полиэтилен и сложные неорганические соединения, тысячами тонн валяющиеся на свалках всего мира…

Всю долгую зиму уцелевшие ждали, когда кончится эта странная напасть – или иссякнет сосуд гнева неведомых богов. Эксперты Лиги пытались вести статистику парадоксальных смертей. Иногда людям казалось, что карающая десница, наконец, устала – неделю, две, три не отмечалось исчезновений… но внезапно кто-то снова рассыпался мокрым прахом на глазах у уставших и отчаявшихся, бессильных предсказать и не знающих, что делать – и снова приходила давящая тоска ожидания.

Своего конца ждали. Или конца человеческой расы. Ужас был слишком силен, а в выборе этого разящего меча природа проявила какую-то зловещую символичность…

Но в начале апреля даже северянам стало ясно, что зима пришла к повороту. К середине весны тучи рассеялись, и пришло солнце, а вместе с солнцем на севере началось то, что уже волновало южан… продолжение этого затянувшегося на полгода Судного Дня.

Мир зацветал.

Первые ростки появились, едва наметились первые проталины – а потом новый лес рванулся к жизни с такой силой, будто позаимствовал ее у жизней, смешанных с землей. Люди, убившие любовь, люди, изнасиловавшие творчество, люди, растоптавшие разум вместе с верой, теперь, сами мертвые, похоже, воскрешали свое созидающее начало в зеленых стрелах, пробивающих асфальт, в побегах, зелеными венами оплетающих мертвый бетон. Деревья росли на городских улицах, как трава. Мачты освещения и линии электропередач оплели вьюнки и повилика – но ток высокого напряжения проходил в метре от гроздьев белых цветов, таких безмятежных, будто им ничего не грозило. Брошенные дома походили на горы, поросшие кустарником и цветущими травами; мох и папоротники поселились в тени супермаркетов, автомобили насквозь прорастали юные ели, ломая своими острыми вершинками крошащийся проржавевший металл. Но и это были еще цветочки.

Первыми пришли самые любопытные. Полевки осваивали бесхозную канализационную систему – и городским крысам пришлось потесниться, потому что за полевками пришли лисы. Белки так легко обжились в выемках обвитых плющом рекламных щитов, будто не было для них мест роднее. На заросшей кипреем поляне, когда-то бывшей площадью, мощеной брусчаткой, паслись олени – не зная, что под ней, в сотнях метров под землей, лежит в контейнерах из разваливающегося в прах свинца то, что когда-то было неотразимо смертоносным…

И города населялись сущностями сумеречной природы – маленькими хранителями леса. Большие хранители выполнили свою миссию и удалились в свою вечную тень, давая миру еще один шанс…

Тео возвращался домой, когда солнце уже перевалило за полдень.

Лес был ярок и свеж, зелень начала июня еще не успела выцвести и огрубеть, и желтые весенние цветы сияли в молодой траве. Гарик сновал между деревьями, восторженно ахая – он никак не не мог привыкнуть к лесу, разнообразию его запахов, звуков и форм. Он шалел от леса, носился, совался в болотину, раскапывал ямки между корнями деревьев и не переставал восхищаться, приглашая Рамона разделить это восхищение.